Форум о САО
15:27:39 28.02.2020 *
Добро пожаловать, Гость. Пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.

Войти
 
   Форум   Помощь Поиск Календарь Войти Регистрация   САЙТ    
Страниц: 1 [2] 3  Все   Вниз
  Печать  
Автор Тема: Конрад Лоренц. Агрессия  (Прочитано 14012 раз)
Вика
Опытный
*
Offline Offline

Пол: Женский
Откуда: Санкт-Петербург - Воронеж
Сообщений: 7886


Просмотр профиля
« : 21:22:45 29.03.2011 »


Конрад Лоренц (1903--1989) --  выдающийся австрийский  ученый,  лауреат
Нобелевской  премии, один  из основоположников этологии,  науки о  поведении
животных.
     В данной книге автор прослеживает очень интересные аналогии в поведении
различных  видов позвоночных  и  вида Homo  sapiens,  именно  поэтому  книга
публикуется в серии "Библиотека зарубежной психологии".
     Утверждая,   что   агрессивность   является  врожденным,   инстинктивно
обусловленным свойством всех высших животных -- и доказывая это на множестве
убедительных примеров, -- автор подводит к выводу;
     "Есть   веские   основания  считать   внутривидовую  агрессию  наиболее
серьезной  опасностью,  какая  грозит  человечеству  в  современных условиях
культурноисторического и технического развития."
     На  русском  языке  публиковались   книги  К.  Лоренца:  "Кольцо   царя
Соломона", "Человек находит друга", "Год серого гуся".


      КОНРАД ЛОРЕНЦ
АГРЕССИЯ (так называемое "зло")

     Перевод с немецкого Г. Ф. Швейника
     МОСКВА ИЗДАТЕЛЬСКАЯ ГРУППА "ПРОГРЕСС"
     "УНИВЕРС"



      ОГЛАВЛЕНИЕ

    Предисловие
 1. Пролог в море
 2. Продолжение в лаборатории.
 3. Для  чего  нужна  агрессия
 4. Спонтанность  агрессии
 5. Привычка, церемония и волшебство
 6. Великий Парламент Инстинктов
 7. Поведенческие  аналогии  морали
 8. Анонимная  стая
 9. Сообщество  без любви
 10. Крысы
 11. Союз
 12. Проповедь смирения
 13. Се человек
 14. Надеюсь и верю

 Жене моей посвящается


Источник: http://lib.ru/PSIHO/LORENC/agressiya.txt
Записан
 
Вика
Опытный
*
Offline Offline

Пол: Женский
Откуда: Санкт-Петербург - Воронеж
Сообщений: 7886


Просмотр профиля
« Ответ #16 : 21:46:21 05.04.2011 »

     Даже при  этих  условиях, почти  идеальных  для "чистой  культуры" двух
мотиваций, иногда появлялись движения,  которые нельзя было объяснить только
взаимодействием этих двух побуждений. Про угрожающие движения  А и  В, когда
шея вытянута вперед и  вверх, мы знаем,  что на оба побуждения накладывается
независимое третье --  стремление к охранному наблюдению с поднятой головой.
Различия  между  рядами А -- С и D  -- F,  в каждом из  которых представлено
возрастание  слева  направо  социального  страха  на  фоне  примерно  равной
агрессивности,  состоит,  по-видимому,  лишь  в  разной  интенсивности обоих
побуждений.
     Напротив, в  отношении форм М-О совершенно ясно, что  в  них  принимает
участие еще какая-то мотивация, природа которой пока не выяснена.
     Как уже сказано, отыскивать в качестве  объектов мотивационного анализа
такие случаи, ще принимают участие только два источника побуждений, --  это,
безусловно,  правильная  стратегия  исследований.  Однако  даже   при  таких
благоприятных  условиях  необходимо  внимательно  и  постоянно  высматривать
элементы  движений,  которые нельзя объяснить лишь  соперничеством этих двух
побуждений.
     Перед началом любого такого анализа нужно ответить на первый и основной
вопрос:  сколько  мотиваций  принимают участие  в  данном  действии  и какие
именно. Для решения  этой  задачи  многие ученые, как например П. Випкема, в
последнее время с успехом применяли точные методы факторного анализа.
     Изящный пример мотивационного анализа, в котором  с самого начала нужно
было  принимать  в  расчет  три  главных  компонента,  представила  в  своей
докторской  диссертации  моя ученица Беатриса Элерт. Предметом  исследования
было  поведение  некоторых  цихлид  при   встрече  двух  незнакомых  особей.
Выбирались такие виды, у которых самцы и самки почти не отличаются внешне, и
именно поэтому  два незнакомца  всегда  реагируют друг на  друга действиями,
которые  мотивируются одновременно бегством,  агрессией и  сексуальностью. У
этих  рыб движения,  обусловленные  каждым  отдельным  источником мотивации,
различаются особенно легко, потому что даже при самой малой интенсивности их
характеризует   разная    ориентация   в    пространстве.   Все   сексуально
мотивированные  действия -- копание  ямки под гнездо,  очистка  гнезда, само
выметывание  икры и ее  осеменение -- направлены в сторону дна; все движения
бегства,  даже  малейшие  намеки на  них, направлены прочь от противника  и,
большей частью, одновременно к поверхности воды, а все  движения агрессии --
за   исключением  некоторых  угрожающих   движений,   в   какой-то   степени
"отягощенных бегством", -- ориентированы в обратном  направлении. Если знать
эти общие правила и вдобавок специальную мотивацию некоторых ритуализованных
выразительных  движений,  то  у  этих  рыб  можно  очень   точно  установить
соотношение, в котором находятся названные инстинкты, определяя их поведение
в данный  момент.  Здесь помогает еще и то, что многие из них в сексуальном,
агрессивном или боязливом настроении наряжаются в разные характерные цвета.
     Этот  мотивационный   анализ  дал  неожиданный  побочный  результат  --
Беатриса Элерт  открыла  механизм  взаимного  распознавания  полов,  который
имеется,  конечно,  не только  у  этих  рыб,  но  и  у  очень многих  других
позвоночных. У исследованных рыб самка и самец не  только внешне похожи друг
на друга;  их движения,  даже при половом акте  -- при выметывании икры и ее
осеменении --  совпадают до  мельчайших  деталей.  Поэтому до сих  пор  было
совершенно  загадочно, что  же в поведении этих животных препятствует  у них
возникновению  однополых  пар. К важнейшим  требованиям, какие предъявляются
наблюдательности этолога,  относится  и то,  что  он  должен заметить,  если
какое-либо  широко распространенное действие у  определенного животного, или
группы животных, не встречается.
     Например,  у  птиц  и  у   рептилий  отсутствует  координация  широкого
открывания  пасти с  одновременным  глубоким вдохом --  то, что мы  называем
зевотой,(?) -- и это таксономически важный факт, которого никто до Хейнрота
     не заметил. Можно привести и другие подобные примеры.
     Поэтому открытие, что  разнополые  пары  у  цихлид  возникают благодаря
отсутствию одних  элементов  поведения у  самцов и  других  у  самок --  это
поистине шедевр точного наблюдения. У рыб, о которых идет речь, сочетаемость
трех главных инстинктов -- агрессии, бегства и сексуальности -- у самцов и у
самок различна:  у самцов не бывает смеси мотиваций бегства и сексуальности.
Если  самец  хоть  чуточку  боится  своего  партнера,  то его  сексуальность
выключается  полностью. У  самок то же  соотношение  между  сексуальностью и
агрессивностью:  если дама  не настолько "уважает" своего партнера, чтобы ее
агрессивность была полностью подавлена, она попросту не в состоянии проявить
по отношению  к нему сексуальную  реакцию.  Она превращается в Брунгильду  и
нападает  на него  тем  яростнее,  чем более  готова была  бы  к сексуальной
реакции,  т.е. чем  ближе  она к икрометанию  в смысле  состояния  овариев и
уровня выделения гормонов. У самца, напротив, агрессия прекрасно уживается с
сексуальностью: он может грубейшим образом нападать на  свою невесту, гонять
ее по  всему  аквариуму,  но  при  этом  демонстрирует  и  чисто сексуальные
движения, и  все смешанные, какие только можно себе представить. Самка может
очень бояться  самца,  но  ее  сексуально  мотивированных  действий  это  не
подавляет.  Она может  совершенно  всерьез  удирать от самца, но при  каждой
передышке,     какую    дает    ей    этот    грубиян,    будет    выполнять
сексуально-мотивированные брачные  движения.  Именно такие  смешанные  формы
действий, обусловленные бегством  и сексуальностью, превратились посредством
ритуализации  в  те   широко  распространенные  церемонии,  которые  принято
называть  "чопорным"  поведением  и  которые  имеют совершенно  определенный
смысл.
     Из-за  различных   соотношений  сочетаемости  между  тремя  источниками
побуждений  у  разных  полов, самец может  спариваться  только  с  партнером
низшего  ранга, которого он может  запугать, а  самка -- наоборот -- лишь  с
партнером  высшего ранга,  который  может запугать ее;  тем самым  описанный
механизм  поведения  обеспечивает   создание  разнополых  пар.  В  различных
вариантах, видоизмененный различными процессами  ритуализации,  этот  способ
распознавания пола играет важную роль у  очень многих позвоночных, вплоть до
человека.  В  то  же  время это  впечатляющий  пример  того,  какие  задачи,
необходимые  для  сохранения  вида,  может выполнять агрессия в  гармоничном
взаимодействии  с другими мотивациями. В  3-й главе мы еще не могли говорить
об  этом, поскольку недостаточно  знали о  парламентской  борьбе инстинктов.
Кроме  того,  мы  видим  на  этом  примере, насколько  различны  могут  быть
соотношения "главных" инстинктов даже у самца и самки одного и того же вида:
два мотива,  которые  у  одного пола практические  не мешают  друг  другу  и
сочетаются  в любых соотношениях, у  другого взаимно выключаются по принципу
триггера.
     Как  уже  пояснялось,  "большая  четверка" отнюдь не  всегда поставляет
главную  мотивацию поведения животного, а тем более  человека.  И совершенно
неправильно полагать,  будто между одним из "главных", древних инстинктов  и
более специальным,  эволюционно более  молодым инстинктом  всегда существует
отношение  доминирования,  в  том  смысле,  что  второй  выключается первым.
Механизмы поведения, которые, вне всяких сомнений, возникли "совсем недавно"
-- например,  социальные инстинкты у  общественных  животных, обеспечивающие
постоянное  сохранение  стаи,  --  у многих видов подчиняют  отдельную особь
настолько,  что   при  определенных   обстоятельствах  могут  заглушить  все
остальные побуждения. Овцы, прыгающие в пропасть за вожаком-бараном, вошли в
пословицу! Серый гусь, отставший от стаи, делает все возможное,  чтобы вновь
ее обрести, и стадный  инстинкт может даже пересилить  стремление к бегству;
дикие  серые  гуси  неоднократно  присоединялись  к нашим  прирученным  -- в
непосредственной  близости к людскому  жилью --  и оставались!.  Кто  знает,
насколько пугливы дикие  гуси, тому эти случаи дадут представление о силе их
"стадного  инстинкта".  То же  справедливо  для  очень  многих  общественных
животных  вплоть до  шимпанзе,  о которых  Йеркс справедливо  заметил: "Один
шимпанзе -- вообще не шимпанзе".
     Даже те  инстинкты,  которые "только что" (с точки  зрения  филогенеза)
приобрели самостоятельность  через ритуализацию и, как я постарался показать
в предыдущей главе, получили место и голос в Великом Парламенте Инстинктов в
качестве  самых   молодых   депутатов,  --  даже  они  при   соответствующих
обстоятельствах могут  заглушить всех своих  оппонентов  точно  так  же, как
Голод  и Любовь. В  триумфальном крике гусей мы  увидим  церемонию,  которая
управляет  жизнью этих  птиц  больше,  чем любой  другой инстинкт. С  другой
стороны, разумеется,  существует  сколько  угодно ритуализованных  действий,
которые  еще  едва  обособились  от своего  неритуализованного прототипа; их
скромное влияние на общее  поведение состоит лишь  в  том, что "желательная"
для  них  координация движений  --  как  мы  видели в случае натравливания у
огарей -- становится  в какой-то мере  предпочтительной и используется чаще,
чем другие, тоже возможные формы.
     "Сильный" или  "слабый"  голос имеет ритуализованное  действие  в общем
концерте  инстинктов -- оно во всех  случаях  чрезвычайно  затрудняет  любой
мотивационный анализ, потому что может симулировать поведение, вытекающее из
нескольких  независимых побуждений.  В  предыдущей  главе  мы  говорили, что
ритуализованное действие,  сплавленное  в  некоторую  общность  из различных
компонентов, копирует форму последовательности движений, которая не является
наследственно   закрепленной  и  часто  возникает  из  конфликта  нескольких
побуждений, как это  видно  на примере  натравливания уток. А поскольку, как
уже говорилось там же, копия и оригинал по большей части  накладываются друг
на друга  в  одном и  том же движении,  то чрезвычайно  трудно  разобраться,
сколько  же в нем  от копии, а сколько  от оригинала.  Только когда  один из
первоначально независимых компонентов оказывается в противоречии с ритуально
закрепленной   координацией,  --   как   направление  на  "врага",  которому
адресована угроза в случае натравливания, -- тогда становится явным  участие
новых независимых переменных.
     "Танец  зигзага" у самцов  колюшки,  на котором Ян  ван  Йерсель провел
самый первый эксперимент мотивационного анализа,  служит прекрасным примером
того, как совсем  "слабый"  ритуал может вкрасться в конфликт двух "главных"
инстинктов в качестве едва заметной  третьей  величины. Ван-Йерсель заметил,
что  замечательный  танец зигзага,  который половозрелые самцы, имеющие свой
участок, исполняют перед каждой  проплывающей мимо самкой, и который поэтому
до  тех пор считался  просто "ухаживанием",  --  от случая к случаю выглядит
совершенно  по-разному.  Оказалось, что иногда сильнее  подчеркнут  "зиг"  в
сторону  самки,  а иногда "заг" прочь от  нее.  Если  это последнее движение
очень явственно, то становится  очевидным,  что  "заг" направлен  в  сторону
гнезда. В  одном  из предельных случаев самец  при  виде плывущей мимо самки
быстро подплывает к  ней, тормозит, разворачивается --  особенно  если самка
тотчас  поставит  ему свое распухшее  брюшко -- и  плывет назад  к  входу  в
гнездо, которое  затем  показывает самке  посредством определенной церемонии
(ложась  плоско на  бок). В другом предельном случае,  особенно  частом если
самка еще  не совсем готова к нересту,  за первым "зигом" вообще не  следует
никакого "зага", а вместо того -- нападение на самку.
     Из этих наблюдений ван Йерсель  правильно заключил, что "зиг" в сторону
самки  мотивируется  агрессивным  инстинктом, а "заг"  в  сторону  гнезда --
сексуальным;  и ему удалось  экспериментально  доказать  правильность  этого
заключения. Он изобрел  методы, с  помощью  которых мог точно измерять  силу
агрессивного  и  сексуального  инстинктов  у  каждого  данного  самца. Самцу
предлагались макеты соперника  стандартизованных размеров и регистрировалась
интенсивность и продолжительность боевой реакции.
     Сексуальный   инстинкт  измерялся  с  помощью  макетов  самки,  которые
внезапно убирались через определенное время.
     В этих  случаях  самец "разряжает" внезапно заблокированный сексуальный
инстинкт,  совершая  действия  ухаживания  за  потомством,  т.е.   обмахивая
плавниками  как  бы  икру  или мальков  в гнезде;  и продолжительность этого
"заменяющего  обмахивания" дает  надежную  меру  сексуальной  мотивации. Ван
Йерсель научился  предсказывать  по результатам таких  измерений,  как будет
выглядеть танец зигзага у данного самца, -- и наоборот, по наблюдаемой форме
танца заранее оценивать  соотношения обоих  инстинктов и  результаты будущих
измерений.
     Но кроме обоих  главных побуждений, определяющих движения самца колюшки
в общих  чертах,  --  на них оказывает  влияние  еще какое-то третье, хоть и
более слабое.
     Это  знаток  ритуализованного  поведения  заподозрит  сразу же,  увидев
ритмическую правильность смены "зигов"  и "загов". Попеременное преобладание
одного из  двух  противоречивых побуждений вряд ли может  привести  к  столь
регулярной   смене  направлений,  если  здесь  не  вступает  в  игру  новая,
ритуализованная  координация. Без нее короткие рывки  в  разных направлениях
следуют  друг  за другом  с типичной случайностью, как  это бывает у людей в
состоянии крайней растерянности. Ритуализованное  движение, напротив, всегда
имеет тенденцию к ритмическому повторению  в точности  одинаковых элементов.
Мы говорили об этом в связи с действенностью сигнала.
     Подозрение,   что   здесь   замешана   ритуализация,   превращается   в
уверенность,  когда  мы   видим,  как  танцующий  самец  при  своих  "загах"
временами, кажется, совершенно забывает, что  они сексуально мотивированы  и
должны указывать  точно на гнездо. Вместо этого он рисует вокруг самки очень
красивый и правильный зубчатый венец, в котором каждый "зиг" направлен точно
в  сторону  самки,  а  каждый  "заг"  --  точно  от  нее.  Как  ни  очевидна
относительная слабость новой  координации движений,  стремящейся  превратить
"зиги"  и "заги"  в  ритмический  "зигзаг", -- она  может, однако,  решающим
образом определить  регулярность  последовательных  проявлений обеих главных
мотиваций.
     Вторая  важная  функция,  которую  ритуализованная  координация  может,
очевидно, выполнять, даже  будучи  очень слабой в других  отношениях, -- это
изменение направления неритуализованных движений, лежавших  в основе ритуала
и  происходивших  из других  побуждений. Примеры  этого  мы уже  видели  при
обсуждении  классического  образца ритуала,  а именно  --  при натравливании
селезня уткой.

Записан
Вика
Опытный
*
Offline Offline

Пол: Женский
Откуда: Санкт-Петербург - Воронеж
Сообщений: 7886


Просмотр профиля
« Ответ #17 : 21:47:04 05.04.2011 »

      7. ПОВЕДЕНЧЕСКИЕ АНАЛОГИИ МОРАЛИ



     Не убий.
     Пятая заповедь

     В 5-й главе, где речь шла о процессе ритуализации, я старался показать,
как  этот  процесс,  причины  которого  все  еще весьма  загадочны,  создает
совершенно  новые  инстинкты,  диктующие  организму  свои  собственные   "Ты
должен..." так  же  категорично, как и любой  из, казалось бы, единовластных
"больших"  инстинктов  голода, страха или любви. В предыдущей  6-й  главе  я
пытался решить еще  более трудную задачу:  коротко и доступно  показать, как
происходит  взаимодействие  между различными  автономными инстинктами, каким
общим правилам подчиняются эти  взаимодействия, и какими способами  можно --
несмотря  на все сложности --  получить некоторое представление о  структуре
взаимодействий  в   таком  поведении,   которое   определяется   несколькими
соперничающими побуждениями.
     Я  тешу себя  надеждой, быть  может обманчивой,  что  решить предыдущие
задачи мне  удалось,  и что  я могу  не только  обобщить  сказанное  в  двух
последних главах,  но  и  применить полученные в них результаты  к  вопросу,
которым  мы  займемся  теперь:  каким  образом  ритуал   выполняет  поистине
невыполнимую задачу -- удерживает внутривидовую агрессию от всех проявлений,
которые  могли  бы  серьезно  повредить  сохранению  вида,  но при  этом  не
выключает  ее функций,  необходимых  для сохранения вида!  Часть  предыдущей
фразы, выделенная курсивом, уже отвечает на вопрос, -- он кажется очевидным,
но  вытекает  из совершеннейшего непонимания  сущности агрессии, -- почему у
тех животных, для  которых  тесная  совместная жизнь является преимуществом,
агрессия попросту не запрещена? Именно потому, что ее функции, рассмотренные
нами в 3-й главе, необходимы!
     Решение проблем, возникающих таким образом  перед обоими конструкторами
эволюции, достигается  всегда одним и тем же способом. Полезный, необходимый
инстинкт  --  вообще  остается неизменным; но  для особых случаев,  где  его
проявление  было  бы   вредно,   вводится  специально   созданный   механизм
торможения. И здесь снова культурно-историческое развитие народов происходит
аналогичным  образом;  именно  потому важнейшие требования Моисеевых и  всех
прочих  скрижалей  --  это  не  предтисания, а  запреты.  Нам  еще  придется
подробнее говоьрить о том, о чем здесь лишь предварительно упомянем:
     передаваемые  традицией  и  привычно  выполняемые  табу имеют  какое-то
отношение к разумной морали  --  в понимании Иммануила Канта --  разве что у
вдохновенного законодателя, но никак не у его верующих последователей.
     Как  врожденные  механизмы   и   ритуалы,  препятствующие  асоциальному
поведению   животных,  так   и  человеческие  табу   определяют   поведение,
аналогичное истинно моральному лишь с функциональной  точки  зрения; во всем
остальном оно так  же  далеко  от морали,  как животное от человека! Но даже
постигая сущность этих движущих мотивов, нельзя не восхищаться снова и снова
при виде работы  физиологических механизмов,  которые  побуждают  животных к
самоотверженному  поведению,  направленному  на  благо  сообщества, как  это
предписывают нам, людям, законы морали.
     Впечатляющий пример такого поведения, аналогичного человеческой морали,
являют так называемые  турнирные бои. Вся  их организация направлена на  то,
чтобы выполнить  важнейшую задачу поединка -- определить, кто сильнее, -- не
причинив  серьезного  вреда более  слабому. Поскольку  рыцарский  турнир или
спортивное состязание  имеют ту  же  цель, то все  турнирные  бои  неизбежно
производят  даже  на  знающих   людей   впечатление  "рыцарственности",  или
"спортивного благородства".  Среди цихлид есть вид,  Cichlasoma biocellatum,
который именно из-за этого приобрел свое название, широко распространенное у
американских любителей: у них эта рыбка  называется  "Джек Дэмпси" по  имени
боксера, чемпиона мира, который прославился  своим безупречным поведением на
ринге.
     О турнирных  боях рыб и, в частности, о процессах ритуализации, которые
привели к  ним от  первоначальных подлинных боев, мы  знаем  довольно много.
Почти  у  всех костистых рыб настоящей схватке предшествуют угрожающие позы,
которые, как уже говорилось, всегда вытекают из конфликта между стремлениями
напасть и бежать.
     Среди этих поз  особенно заметна  как специальный ритуал так называемая
демонстрация развернутого бока, которая первоначально наверняка  возникла за
счет того, что  рыба под  влиянием испуга  отворачивается  от  противника  и
одновременно,  готовясь  к  бегству, разворачивает вертикальные плавники. Но
поскольку  при   этих  движениях   противнику  предъявляется   контур   тела
максимально возможных размеров, то из них  -- путем мимического  утрирования
при  добавочных  изменениях  морфологии  плавников  --  смогла развиться  та
впечатляющая демонстрация развернутого бока, которую знают все аквариумисты,
да  и  не только  они, по  сиамским бойцовым рыбкам и по  другим  популярным
породам рыб.
     В тесной связи с угрозой развернутым боком у костистых рыб возник очень
широко распространенный запугивающий жест -- так называемый удар хвостом. Из
позиции  развернутого  бока  рыба,  напрягая  все тело и далеко  оттопыривая
хвостовой  плавник, производит сильный удар  хвостом  в сторону  противника.
Хотя сам удар до противника не доходит, но рецепторы давления на его боковой
линии воспринимают волну, сила которой, очевидно, сообщает  ему о величине и
боеспособности его соперника,  так же  как и размеры  контура, видимого  при
демонстрации развернутого бока.
     Другая форма угрозы возникла у многих окуневых и у других костистых рыб
из заторможенного страхом фронтального удара. В  исходной позиции для броска
вперед  оба  противника изгибают  свои  тела,  словно  напряженные Sобразные
пружины, и  медленно плывут друг другу навстречу, как можно  сильнее топорща
жаберные крышки.
     Это соответствует разворачиванию плавников  при угрозе боком, поскольку
увеличивает контур тела, видимый  противником. Из фронтальной угрозы у очень
многих рыб  иногда получается, что  оба противника одновременно хватают друг
друга за пасть,  но --  в  соответствии с  конфликтной ситуацией, из которой
возникла  сама  фронтальная  угроза, --  они  всегда делают это не резко, не
ударом, а словно колеблясь, заторможенно. Из этой формы борьбы  у  некоторых
--  и  у  лабиринтовых  рыб, лишь  отдаленно  примыкающих  к  большой группе
окуневых,  и  у  цихлид,  типичных  представителей  окуневых,   --  возникла
интереснейшая  ритуализованная  борьба,  при которой  оба соперника  в самом
буквальном смысле слова "меряются силами", не причиняя друг другу вреда. Они
хватают друг друга за челюсть -- а у всех видов, для которых характерен этот
способ турнирного боя, челюсть покрыта толстым, трудноуязвимым слоем кожи --
и  тянут  изо  всех сил.  Так возникает состязание, очень похожее  на старую
борьбу  на  поясах  у  швейцарских  крестьян,  которое может продолжаться по
нескольку  часов,  если  встречаются равные  противники.  У  двух в точности
равных  по  силе  самцов  красивого  синего  вида  широколобых  окуньков  мы
запротоколировали однажды  такой  поединок,  длившийся с  8.30 утра  до 2.30
пополудни.
     За  этим  "перетягиванием  пасти"  -- у  некоторых видов  это,  скорее,
"переталкивание", потому что  рыбы не тянут, а толкают друг  друга, -- через
какое-то время,  очень  разное для  разных видов, следует настоящая схватка,
при которой рыбы  уже без каких-либо запретов стремятся  бить  друг друга по
незащищенным бокам, чтобы нанести  противнику по возможности серьезный урон.
Таким  образом, препятствующий  кровопролитию  "турнир"  угроз  и  следующая
непосредственно  за  ним  прикидка  сил  первоначально  наверняка  были лишь
прелюдией к настоящей "мужей истребляющей битве". Однако такой обстоятельный
пролог уже выполняет крайне важную задачу,  поскольку дает возможность более
слабому сопернику своевременно отказаться от безнадежной борьбы.  Именно так
и  выполняется  в  большинстве  случаев  важнейшая  видосохраняющая  функция
поединка  -- выбор сильнейшего, --  без  того чтобы один из  соперников  был
принесен в жертву или даже хотя бы поранен. Лишь в тех редких случаях, когда
бойцы совершенно равны по силе, к решению приходится идти кровавым путем.
     Сравнение разных  видов, обладающих  менее  и более  специализированным
турнирным боем, -- а также изучение  этапов развития отдельного животного от
безудержно драчливого  малька до  благородного  "Джека Дэмпси", --  дают нам
надежную основу для понимания того, как развивались турнирные бои в процессе
эволюции. Рыцарски  благородный турнирный  бой возникает из  жестокой борьбы
без правил прежде  всего за счет  трех независимых друг от  друга процессов;
ритуализация, с которой мы познакомились в  прежних главах, -- лишь  один из
них, хотя и важнейший.
     Первый  шаг  от  кровавой  борьбы к  турнирному бою  состоит,  как  уже
упоминалось,  в  увеличении  промежутка  времени  между  началом  постепенно
усиливающихся  угрожающих  жестов  и  заключительным  нападением.  У  видов,
сражающихся   по-настоящему   (например,   у  многоцветного   хаплохромиса),
отдельные фазы угроз  --  распускание  плавников,  демонстрация развернутого
бока,  раздувание  жаберных  крышек, борьба пастью -- длятся лишь секунды, а
затем  тотчас  же  следуют  первые   таранные  удары  по  бокам  противника,
причиняющие тяжелые  ранения. При быстрых  приливах и  отливах  возбуждения,
которые так  характерны  для  этих  злобных рыбок, некоторые  из  упомянутых
ступеней нередко  пропускаются. Особенно  "вспыльчивый"  самец может войти в
раж настолько быстро, что начинает враждебные действия сразу же с серьезного
таранного удара. У близкородственного,  тоже африканского вида  хемихромисов
такое  не  наблюдается  никогда;  эти  рыбки  всегда  строго  придерживаются
последовательности угрожающих  жестов,  каждый из которых выполняют довольно
долго, часто по многу минут, прежде чем переходят к следующему.
     Это  четкое  разделение  во   времени   допускает  два  физиологических
объяснения. Или дальше  друг от друга расположены  пороги  возбуждения,  при
которых  отдельные  действия включаются  по очереди  -- по  мере возрастания
готовности  к  борьбе,  --  так что их  последовательность сохраняется и при
некотором  ослаблении или  усилении ярости; или же нарастание возбужденности
"дросселировано",  что  приводит  к  более пологой  и правильно возрастающей
кривой. Есть  основания, говорящие  в пользу первого из  этих предположений,
но, обсуждая их здесь, мы уклонились бы слишком далеко.
     Рука  об  руку  с  увеличением  продолжительности  отдельных угрожающих
действий идет их ритуализация, которая -- как уже описано  ранее -- приводит
к мимическому утрированию, ритмическому повторению и к появлению  структур и
красок,  оптически подчеркивающих эти действия Увеличенные плавники с  ярким
рисунком,  который становится виден лишь  в  развернутом  состоянии, броские
пятна на жаберных  крышках,  которые становятся видны лишь  при  фронтальной
угрозе,  и  множество  других  столь  же  театральных  украшений  превращают
турнирный  бой  в одно  из  самых увлекательных  зрелищ,  какие только можно
увидеть,  изучая поведение  высших  животных.  Пестрота горящих возбуждением
красок, размеренная ритмика  угрожающих движений, выпирающая мощь соперников
-- все это почти заставляет забыть, что здесь происходит настоящая борьба, а
не специально поставленный спектакль.
     И наконец, третий  процесс, весьма способствующий превращению  кровавой
борьбы в  благородное состязание  турнирного  боя  и не  менее  ритуализации
важный  для  нашей  темы:  возникают  специальные  физиологические механизмы
поведения,  которые тормозят  опасные  движения  при  атаке.  Вот  несколько
примеров.
     Если два "Джек Дэмпси" достаточно долго  простоят  друг против друга  с
угрозой развернутым боком и хвостовыми ударами,  то вполне может  случиться,
что один  из них соберется перейти к "перетягиванию пасти" на секунду раньше
другого. Он выходит из "боковой  стойки"  и с раскрытыми челюстями бросается
на  соперника, который еще продолжает  угрожать  боком  и потому подставляет
зубам  нападающего  незащищенный  фланг.  По тот  никогда не использует  эту
слабость позиции,  он непременно останавливает свой бросок до того, как  его
зубы коснутся кожи противника.
     Мой покойный друг Хорст Зиверт описал и заснял на пленку аналогичное до
мельчайших подробностей явление у ланей. У них высокоритуализованному бою на
рогах --  когда  кроны дугообразными движениями  ударяются одна о  другую, а
затем  совершенно  определенным  образом  раскачиваются  взад  и  вперед  --
предшествует угроза  развернутым  боком, во  время которой каждый из  самцов
проходит мимо соперника молодцеватым четким шагом, покачивая при этом рогами
вверх   и  вниз.   Затем  оба  вдруг,   как  по  команде,   останавливаются,
поворачиваются  друг  другу  навстречу  и опускают головы,  так  что рога  с
треском сшибаются у самой земли,  сплетаясь между собой. После этого следует
совершенно   безопасная  борьба,  при   которой   --  в  точности  как   при
перетягивании пасти у  "Джеков Дэмпси"  --  побеждает  тот,  кто продержится
дольше. У ланей тоже может случиться, что один из бойцов переходит ко второй
фазе  борьбы раньше другого и при этом нацеливает свое оружие в незащищенный
бок  соперника, что при  могучем  размахе тяжелых и  острых  рогов  выглядит
чрезвычайно опасно. Но еще раньше, чем окунь,  олень тормозит  это движение,
поднимает  голову  --  и  видит,   что  ничего  не  подозревающий  противник
продолжает  гарцевать  и  уже отошел от него  на  несколько метров. Тогда он
рысью  подбегает к тому вплотную  и, успокоившись,  снова начинает гарцевать
боком к нему, покачивая рогами,  до тех пор, пока  оба не  перейдут к борьбе
более согласованным взмахом рогов.
     В царстве высших позвоночных существует неисчислимое множество подобных
запретов причинять вред сородичу.  Они часто играют существенную роль и там,
где наблюдатель, очеловечивающий поведение животных, вообще не заметил бы ни
наличия   агрессии,  ни   необходимости   специальных   механизмов  для   ее
подавления.4 Если  верить  во "всемогущество" "безошибочных"  инстинктов  --
кажется просто парадоксальным,  что самке, например,  необходимы специальные
механизмы торможения,  чтобы  блокировать  ее  агрессивность по  отношению к
собственным  детям,  особенно  новорожденным или  только что вылупившимся из
яйца.
     В  действительности  эти  специальные  механизмы,  тормозящие агрессию,
чрезвычайно нужны, потому что животные, заботящиеся о потомстве, как раз  ко
времени появления малышей  должны  быть особенно агрессивны  по отношению ко
всем  прочим существам. Птица,  защищая свое потомство,  должна нападать  на
любое приближающееся к  гнезду  животное, с которым  она хоть сколько-нибудь
соразмерна. Индюшка, пока  она сидит на гнезде, должна быть постоянно готова
с максимальной энергией нападать не  только на  мышей, крыс, хорьков, ворон,
сорок, и т. д, и  т.д., -- но  и на  своих сородичей: на  индюка с шершавыми
ногами, на индюшку, ищущую гнездо, потому что они почти так же опасны для ее
выводка, как и хищники. И, естественно, она должна быть тем агрессивнее, чем
ближе  подходит угроза к центру  ее мира,  к ее гнезду.  Только собственному
птенцу,  который вылезает из  скорлупы, она  не  должна  причинить  никакого
вреда!
     Как  обнаружили  мои  сотрудники  Вольфганг   и  Маргрет  Шляйдты,  это
торможение  у индюшки включается только акустически.  Для изучения некоторых
реакций самцовиндюков  на  акустические  стимулы они лишили слуха нескольких
птиц посредством операции на внутреннем ухе.
     Эту операцию можно проделать только на новорожденном  цыпленке, а в тот
момент  различить  пол  еще  трудно,  поэтому  среди  глухих  птиц  случайно
оказалось  и  несколько самок.  Ни  на что  другое  они  не  годились,  зато
послужили замечательным материалом для изучения функции ответного поведения,
которое играет столь существенную роль в связях между матерью и ребенком. Мы
знаем,  например,  о серых гусях,  что  они сразу  после  появления  на свет
принимают за свою  мать  любой объект,  который ответит  звуком  на их "писк
одиночества".  Шляйдты хотели  предложить  только что вылупившимся индюшатам
выбор между индюшкой,  которая слышит и правильно  отвечает  на  их писк,  и
глухой,  от  которой ожидалось, что она -- не слыша писка птенцов  --  будет
издавать свои призывы случайным образом.
     Как  это часто случается  при исследовании поведения,  эксперимент  дал
результаты,   которых   никто  не   ожидал,  но  которые  оказались  гораздо
интереснее, чем ожидалось.
     Глухие  индюшки  совершенно нормально высиживали птенцов, как и до того
их  социальное  и половое поведение вполне  отвечали  норме. Но  когда стали
появляться на  свет  их индюшата  --  оказалось, что  материнское  поведение
подопытных животных  нарушено самым драматичным  образом: все глухие индюшки
тотчас забивали насмерть всех своих цыплят, как только те появлялись из яиц!
Если глухой индюшке, которая отсидела на искусственных яйцах положенный срок
и  потому  должна  быть  готова  к  приему  птенцов,  показать  однодневного
индюшонка -- она  реагирует на него вовсе не материнским поведением: она  не
издает призывных звуков;  когда малыш  приближается к ней  примерно на метр,
она готовится к отпору -- распускает перья,  яростно  шипит, -- а как только
он оказывается в пределах досягаемости ее клюва -- клюет его изо всех сил.
     Если не предполагать, что у индюшки повреждено что-то еще, кроме слуха,
то такое поведение  можно объяснить  только одним: у  нее  нет  ни  малейшей
врожденной информации о том, как должны выглядеть ее  малыши. Она клюет все,
что движется около  ее гнезда, если оно не настолько велико,  чтобы  реакция
бегства у нее пересилила агрессию.
     Только писк  индюшонка  -- и ничто  больше  -- посредством  врожденного
механизма   включает   материнское   поведение,  одновременно   затормаживая
агрессию.
     Последующие эксперименты с нормальными, слышащими индюшками подтвердили
правильность  этой  интерпретации.   Если  к  индюшке,  сидящей  на  гнезде,
подтягивать на нитке, как марионетку, натурально сделанное чучело индюшонка,
то она  клюет его точно  так же, как глухая. Но  стоит включить встроенный в
эту  куклу маленький  динамик,  из которого  раздается  магнитофонная запись
"плача" индюшонка, --  нападение резко обрывается вмешательством торможения,
явно очень сильного, так же внезапно, как это описано выше на примере цихлид
и ланей. Индюшка начинает издавать типичные призывные звуки, соответствующие
квохтанью домашних кур.
     Каждая  неопытная  индюшка,  только  что   впервые  высидевшая  цыплят,
нападает на все предметы, которые движутся возле ее гнезда, размерами, грубо
говоря,  от землеройки  до крупного кота.  У  такой  птицы  нет  врожденного
"знания", как именно выглядят хищники, которых нужно отгонять. На  беззвучно
приближающееся чучело ласки или хомяка она нападает не более яростно, чем на
чучело  индюшонка, но, с другой стороны, готова тотчас по-матерински принять
обоих хищников, если они предъявят "удостоверение индюшонка" -- ту же запись
цыплячьего  писка  -- через  встроенный  микродинамик.  Испытываешь  ужасное
чувство,  когда  такая  индюшка,  только  что  яростно  клевавшая  беззвучно
приближавшегося цыпленка, с  материнским призывом распускает  перья, чтобы с
готовностью  принять под  себя пищащее  чучело хорька, подменного ребенка  в
самом отчаянном смысле этого слова.
     Единственный   признак,   который,   по-видимому,  врожденным   образом
усиливает  реакцию на врага, --  это волосяной  покров, пушистая поверхность
объекта. По крайней мере, из наших первых опытов мы вынесли впечатление, что
мохнатые  куклы  раздражают индюшек  сильнее, чем  гладкие.  В  таком случае
индюшонок -- он имеет как раз подходящие  размеры, движется около гнезда, да
еще  вдобавок  покрыт  пухом  --  просто  не  может  не  вызывать  у  матери
постоянного  оборонительного  поведения, которое  должно  столь же постоянно
подавляться  цыплячьим  писком,   чтобы   предотвратить   детоубийство.  Это
относится, во всяком случае, к птицам, выводящим потомство впервые и  еще не
знающим по  опыту, как выглядят  их собственные  дети.  Их поведение  быстро
меняется при индивидуальном обучении.
     Только   что    описанный,    примечательно    противоречивый    состав
"материнского"  поведения  индюшки  заставляет  нас  задуматься.  Совершенно
очевидно --  не  существует ничего такого,  что  само по себе можно  было бы
назвать  "материнским инстинктом" или "инстинктом заботы  о  потомстве", раз
нет  даже  врожденной  "схемы"  врожденного  узнавания   собственных  детей.
Целесообразное,  с  точки зрения  сохранения вида,  обращение  с  потомством
является,  скорее,  результатом  множества  эволюционно  возникших  способов
действия, реакций и торможений, организованных Великими Конструкторами таким
образом, что все вместе они действуют  при нормальных  внешних  условиях как
целостная система, "как будто" данное животное знает, что ему нужно делать в
интересах выживания вида и его отдельных особей. Такая система  уже является
тем, что вообще  можно  было бы назвать "инстинктом"; в случае нашей индюшки
-- инстинктом заботы о потомстве.
     Но даже если рассматривать  это понятие таким образом --  все равно оно
вводит в заблуждение, потому  что не существует строго ограниченной системы,
которая выполняла бы  функции,  соответствующие  только  этому  определению.
Напротив, в  ее общую структуру  встроены и такие побуждения, которые  имеют
совершенно  другие  функции,  как  агрессия  и   включающие  ее  рецепторные
механизмы в нашем  примере. Кстати, тот факт,  что  индюшка  разъяряется при
виде пушистых цыплят, бегающих вокруг гнезда, -- это отнюдь не нежелательный
побочный эффект.  Напротив, для защиты потомства в высшей  степени  полезно,
чтобы цыплята -- особенно  их  красивые пушистые шубки  --  с  самого начала
приводили  мать  в раздраженное  состояние готовности к атаке. На  детей она
напасть не может --  этому  надежно  препятствует  торможение, вызванное  их
писком,  --  тем  легче  она  разряжает  свою  ярость  на   другие  объекты,
оказавшиеся вблизи.
     Единственная специфическая структура,  вступающая  в действие только  в
этой  системе  поведения,  --  это  избирательный  ответ  на  писк  птенцов,
торможение удара.
     Итак,  если  у видов,  заботящихся о потомстве,  мать не обижает  своих
малышей --  это вовсе  не  само собой разумеющийся закон  природы; в  каждом
отдельном случае это должно быть обеспечено особым механизмом торможения, об
одном  из  которых  мы только  что узнали  на примере  индюшки. Каждый,  кто
работал в зоопарке, разводил кроликов  или пушного зверя,  может  рассказать
свою историю о  том, как мало  нужно,  чтобы  поломать аналогичные механизмы
торможения. Я знаю один случай, когда самолет Люфтганзы, сбившись в тумане с
курса, низко пролетел над фермой чернобурых лисиц  и из-за этого  все самки,
которые недавно ощенились, возбудившись, сожрали своих щенков.
     У  многих  позвоночных,  которые вовсе  не  заботятся  о потомстве  или
заботятся  лишь  ограниченное  время,  малыши  рано  --   часто  задолго  до
достижения   окончательных   размеров   --   бывают   такими   же   ловкими,
пропорционально такими  же сильными и почти такими же  умными, как  взрослые
(впрочем,  эти  виды  так или иначе не  могут  научиться  слишком  многому).
Поэтому они не особенно нуждаются  в  защите, и  старшие родичи  обходятся с
ними   безо   всяких   церемоний.   Совсем   иначе  обстоит   дело   у   тех
высокоорганизованных существ,  у  которых  обучение  и  индивидуальный  опыт
играют большую роль и у которых родительская опека должна продолжаться долго
уже потому, что "жизненная школа" детей требует много времени.
     На  тесную связь  между способностью  к обучению  и  продолжительностью
заботы о потомстве уже указывали многие биологи и социологи.
     Молодой пес,  волк или ворон  уже по достижении окончательных  взрослых
размеров  -- хотя  еще не окончательного веса -- бывает неловким, неуклюжим,
сырым  созданием,  которое было  бы совершенно  неспособно  защитить себя  в
случае серьезного нападения  своего  взрослого сородича, не говоря уж о том,
чтобы спастись от него стремительным бегством. Казалось бы, молодым животным
названных видов -- и многих подобных --  и то, и другое  крайне  необходимо:
ведь они безоружны  не  только против внутривидовой  агрессии,  но  и против
охотничьих приемов своих  сородичей, если  речь  идет  о  крупных  хищниках.
Однако  каннибализм у  теплокровных позвоночных встречается  очень редко.  У
млекопитающих он, вероятно,  исключается главным образом  тем,  что сородичи
"невкусны", что довелось узнать многим полярным исследователям при  попытках
скормить  живым  собакам  мясо  умерших или  забитых по необходимости.  Лишь
истинно хищные птицы,  прежде  всего  ястребы, могут иногда в тесной  неволе
убить и  съесть своего  сородича;  однако я не знаю ни одного  случая, чтобы
подобное   наблюдали  в   охотничьих  угодьях.  Какие  сдерживающие  факторы
препятствуют этому -- пока неизвестно.
     Для уже выросших, но  еще неуклюжих молодых животных и птиц, о  которых
идет речь, простое агрессивное поведение взрослых, очевидно, гораздо опаснее
любых каннибальских  прихотей. Эта опасность устраняется  целым  рядом очень
четко  организованных механизмов  торможения,  тоже  почти  неисследованных.
Исключение  составляет  механизм  поведения  в бездушном  сообществе кваквы,
которому  мы еще  посвятим специальную небольшую главу, -- его легко понять.
Этот  механизм позволяет оперившимся  молодым  птицам оставаться  в колонии,
хотя  в  ее  тесных  границах  буквально  каждая ветка  на  дереве  является
предметом яростного соперничества  соседей.  Пока  молодая  кваква,  покинув
гнездо,  еще попрошайничает  -- это уже само по себе  создает  ей абсолютную
защиту от любого  нападения местной взрослой птицы. Прежде чем старшая птица
вообще соберется клюнуть птенца, тот, квакая и хлопая крыльями, стремительно
бросается к ней, старается схватить ее за клюв и "подоить"  -- потянуть клюв
книзу, -- как это всегда делают дети с клювами родителей, когда хотят, чтобы
им отрыгнули пищу. Молодая  кваква не знает в лицо своих  родителей, и я  не
уверен, что эти последние узнают индивидуально своих детей; наверняка узнают
друг друга только  молодые  птицы из  одного  гнезда.  Как старая  кваква, у
которой  нет настроения кормить,  боязливо  улетает,  спасаясь  от нападения
собственного дитяти, -- точно так же она улетает и от любого чужого; у нее и
в мыслях нет ударить его. Аналогичные  случаи мы знаем у многих животных,  у
которых от внутривидовой агрессии защищает инфантильное поведение.
     Еще более простой механизм позволяет молодой птице -- уже взрослой, уже
независимой,  но  еще  далеко  не  равной  в борьбе --  приобрести небольшой
собственный участок  в пределах колонии.  Молодая  кваква, которая почти три
года носит детский  костюмчик в полоску, возбуждает у взрослых гораздо менее
интенсивную агрессию,  нежели  птица во  взрослом  оперении.  Это приводит к
интересному  явлению,  которое  я неоднократно  наблюдал  в  Альтенберге,  в
колонии свободно гнездившейся кваквы.
     Молодая кваква совершенно безо всякого умысла приземляется где-нибудь в
пределах семейного участка насиживающей пары -- и ей везет:  она попала не в
центр его, около гнезда, который свирепо охраняется, а села подальше.
     Но при  этом  она  разозлила  соседа,  который  начинает  наступать  на
пришельца в  угрожающей  позе  -- ползком,  как это  всегда бывает у кваквы.
Однако  при  этом движении  он  приближается и  к  расположенному  в том  же
направлении  гнезду  соседей,  сидящей на  яйцах пары, а поскольку  он своей
раскраской и угрожающей  позой вызывает гораздо большую  агрессивность,  чем
тихо  и  испуганно сидящая молодая птица,  --  именно  его и берут  на мушку
соседи, поднимаясь в контратаку. Часто эта контратака проходит на волосок от
молодой птицы и тем  самым  защищает ее. Поэтому  кваквы "в  полоску" всегда
устраиваются между территориями постоянных жителей,  выращивающих потомство,
в строго определенных  пределах, где появление  взрослой  птицы  провоцирует
нападение хозяина, а появление молодой -- еще нет.
Записан
Вика
Опытный
*
Offline Offline

Пол: Женский
Откуда: Санкт-Петербург - Воронеж
Сообщений: 7886


Просмотр профиля
« Ответ #18 : 21:47:41 05.04.2011 »

    Не  так  легко разобраться  в  механизме  торможения,  который  надежно
запрещает взрослым собакам всех европейских пород серьезно  укусить молодую,
в  возрасте  до  7-8  месяцев. По  наблюдениям  Тинбергена,  у  гренландских
эскимосских  собак  этот  запрет ограничивается молодежью собственной  стаи;
запрета кусать чужих щенков у них не существует.  Быть может, так же обстоит
дело и у волков. Каким образом узнается молодость собрата по виду -- это еще
не  совсем  ясно. Во  всяком случае,  рост не  играет  здесь  никакой  роли:
крошечный,   но  старый  и   злобный   фокстерьер   относится  к  громадному
ребенку-сенбернару,    уже   смертельно    надоевшему   своими    неуклюжими
приглашениями поиграть, так же терпеливо и дружелюбно, как к щенку такого же
возраста собственной породы.
     Вероятно, существенные признаки,  вызывающие это торможение, содержатся
в поведении молодой собаки,  а  возможно и в запахе. Последнее проявляется в
том, каким образом молодая  собака прямо-таки напрашивается на  нюхконтроль:
если только приближение взрослого пса кажется  молодому  в  какой-то степени
опасным -- он  тотчас бросается  на  спину и тем самым предъявляет свой  еще
голенький  щенячий животик, и к тому же выпускает несколько капель,  которые
взрослый тотчас же нюхает.
     Пожалуй  еще  интереснее и загадочнее, чем торможение,  охраняющее  уже
подросшую, но еще беспомощную  молодежь, -- тот тормозящий агрессию механизм
поведения, который запрещает "нерыцарское" поведение по отношению к "слабому
полу".  У толкунчиков, поведение которых уже  описывалось,  у  богомолов и у
многих других  насекомых -- как  и у многих пауков --  самки, как  известно,
являются  сильным  полом,  и  необходимы  специальные  механизмы  поведения,
препятствующие  тому, что  счастливый  жених будет съеден раньше времени.  У
мантид -- богомолов, --  как  известно,  самка  зачастую с аппетитом доедает
переднюю половину  самца, в  то  время  как  его  задняя половина безмятежно
выполняет великую миссию оплодотворения.
     Однако  здесь  нас  должны  занимать  не  эти  капризы  природы,  а  те
механизмы, которые у очень многих птиц и млекопитающих -- вплоть до человека
--   очень  затрудняют  избиение  представительниц  слабого  пола,  если  не
полностью  препятствуют  ему.  Что  касается  человека --  максима  "Женщина
неприкосновенна" справедлива лишь отчасти. В берлинском юморе, который часто
смягчает добросердечием вообще-то мрачноватые краски, побитая  мужем женщина
говорит рыцарски вмешавшемуся прохожему: "Ну а вам-то что за дело, коль меня
мой  милый бьет?!"  Но среди животных есть  целый  ряд видов, у  которых при
нормальных, т.е. не патологических,  условиях никогда не бывает, чтобы самец
всерьез напал на самку.
     Это  относится,  например,  к собакам и, без сомнения,  к волкам.  Я бы
совершенно не доверял кобелю, укусившему суку, и посоветовал бы  его хозяину
повышенную  осторожность -- особенно если в доме есть дети, --  потому что в
социальном торможении этого пса явно что-то нарушено.
     Однажды я пробовал выдать замуж свою суку Стази за огромного сибирского
волка; когда я  начал  играть с ним  -- она пришла  в  ярость от ревности  и
совсем  всерьез  набросилась  на  него.  Единственное,  что  он  сделал,  --
подставил озверевшей  рыжей фурии  свое  огромное светло-серое  плечо, чтобы
принять  ее  укусы на менее ранимое место. Совершенно  такой  же  абсолютный
запрет  обидеть  самку  существует у  некоторых  вьюрковых  птиц,  скажем  у
снегиря, и даже у некоторых рептилий, как, например, у зеленой ящерицы.
     У самцов этого вида агрессивное поведение вызывается нарядом соперника,
прежде всего ультрамариново-синим горлом и зеленой окраской остального тела,
от которой и  пошло  название ящериц. Торможение, запрещающее  кусать самку,
явно  основано  на обонятельных  признаках. Это  мы  с  Г. Китцлером однажды
узнали, когда самую крупную самку из наших зеленых ящериц коварно раскрасили
под  самца с помощью  жирных цветных  мелков. Когда мы выпустили  прекрасную
даму  обратно  в  вольер,  то  она --  разумеется,  не  подозревая  о  своей
внешности, -- кратчайшим путем побежала на территорию своего супруга. Увидев
ее, он яростно бросился  на предполагаемого самца-пришельца и широко раскрыл
пасть для  укуса.  Но тут  он уловил запах загримированной дамы и затормозил
так резко,  что его занесло и перевернуло.  Затем он обстоятельно обследовал
ее  языком -- и  после  того  уже  не  обращал  внимания  на  зовущую к  бою
расцветку,  что  уже  само  по  себе  примечательно для  рептилии.  Но самое
интересное -- это происшествие настолько потрясло нашего изумрудного рыцаря,
что еще долго после того он и настоящих самцов сначала ощупывал языком, т.е.
проверял их запах, и лишь потом переходил к нападению.
     Так его задело за живое то, что едва не укусил даму!
     Можно  было  бы подумать, что  у тех  видов,  где  кавалерам  абсолютно
запрещено кусать самок, дамы обходятся со всем мужским полом весьма дерзко и
заносчиво. Как это ни загадочно -- все обстоит как раз наоборот. Агрессивные
крупные  самки  зеленой  ящерицы,  затевающие  яростные  баталии  со  своими
сестрами, в  буквальном смысле ползают на  брюхе и  перед  самым юным, самым
хилым самцом,  даже если он втрое меньше ее весом, а его мужественность едва
проявляется синим оттенком на горле, который можно  сравнить  с первым пухом
на  подбородке  гимназиста.  Самка  поднимает  от  земли  передние  лапки  и
своеобразно  встряхивает ими, словно хочет заиграть на рояле. Так же и  суки
--  особенно  тех  пород, которые близки к  северному волку, --  относятся к
избранному кобелю  прямо-таки  со смиренным почтением,  хотя  он  никогда не
кусал и  вообще не доказывал свое превосходство какимлибо  проявлением силы;
они   проявляют  здесь   почти   такое  же   чувство,  какое  испытывают   к
человеку-хозяину.  Однако   самое  интересное  и  самое  непонятное  --  это
иерархические  отношения между самцами и самками у некоторых вьюрковых  птиц
из хорошо известного  семейства кардуелид, к которому относятся чижи, щеглы,
снегири, зеленушки и многие другие, в том числе канарейки.
     У зеленушек, например, согласно наблюдениям Р. Хинде, непосредственно в
период размножения  самка  стоит  выше самца,  а в  остальное время  года --
наоборот. К этому выводу  приводит простое наблюдение,  кто кого клюет и кто
кому  уступает.  У  снегирей,  которых  мы  знаем особенно хорошо  благодаря
исследованиям  Николаи,  на основании  таких же  наблюдений  и умозаключений
можно прийти к выводу, что у этого вида,  где пары остаются нерушимы из года
в  год, самка всегда  иерархически выше  самца. Снегирь-дама  всегда  слегка
агрессивна,  кусает  супруга, и даже  в  церемонии  ее  приветствия,  в  так
называемом "поцелуе",  содержится изрядная толика агрессии, хотя и в  строго
ритуализованной форме. Снегирь, напротив, никогда не кусает и  не клюет свою
даму, и  если судить об  их иерархических  отношениях упрощенно -- только на
основании того,  кто  кого  клюет,  -- можно сказать,  что она,  несомненно,
доминирует  над  ним. Но  если  присмотреться  внимательнее, то приходишь  к
противоположному  мнению. Когда супруга кусает снегиря, то он принимает позу
отнюдь  не  подчинения  или  хотя  бы  испуга,  а  наоборот  --  сексуальной
готовности, даже нежности.
     Таким образом, укусы  самки  не  приводят  самца  в иерархически низшую
позицию.  Напротив,  его  пассивное поведение, манера,  с какой он принимает
наскоки самки, не впадая в ответную агрессию и, главное, не утрачивая своего
сексуального  настроя,  -- явно  "производит  впечатление", и не  только  на
человека-наблюдателя.
     Совершенно аналогично  ведут  себя самцы собаки и волка по отношению  к
любым нападениям слабого пола.
     Даже если  такие нападения вполне серьезны,  как в случае с моей Стази,
--  ритуал безоговорочно требует от самца, чтобы  он не только не огрызался,
но и неуклонно сохранял бы "приветливое лицо" -- держал бы уши вверх-назад и
не топорщил шерсть на загривке. Кеер smiling! Единственная защита, какую мне
приходилось наблюдать в подобных случаях, -- интересно, что ее описал и Джек
Лондон  в "Белом клыке", -- состоит в резком повороте задней части туловища,
который  действует  в  высшей  степени  "броско", особенно  когда  массивный
кобель, сохраняя свою дружелюбную улыбку, отшвыривает крикливо нападающую на
него сучку на метр в сторону.
     Мы вовсе не приписываем дамам птичьего или собачьего племени  чрезмерно
человеческих  качеств,  когда  утверждаем,   что  пассивная  реакция  на  их
агрессивность  производит  на них  впечатление. Невпечатляемость  производит
сильное впечатление  --  это очень распространенный принцип,  как следует из
многократных наблюдений  за  борьбой самцов прыткой ящерицы.  В поразительно
ритуализованных турнирных боях этих  ящериц самцы прежде всего в особой позе
демонстрируют  друг другу свою  тяжело  бронированную голову, затем  один из
соперников  хватает  противника,  но после короткой борьбы отпускает и ждет,
чтобы  тот  в  свою  очередь  схватил  его.   При  равносильных  противниках
выполняется  множество  таких  "ходов",  пока  один  из  них  --  совершенно
невредимый, но  истощенный -- не  прекратит борьбу. У ящериц, как и у многих
других  холоднокровных   животных,   менее  крупные  экземпляры  "заводятся"
несколько быстрее, т.е.
     подъем нового возбуждения, как правило, происходит у них быстрее, чем у
более крупных и старых сородичей. В турнирных боях это почти всегда приводит
к тому, что меньший из двух  борцов  первым хватает противника за загривок и
дергает из  стороны  в  сторону. При значительной  разнице в размерах самцов
может случиться, что  меньший  --  кусавший  первым, --  отпустив,  не  ждет
ответного укуса, а тотчас исполняет описанную выше позу смирения и  убегает.
Значит,  и в чисто пассивном сопротивлении противника он  заметил, насколько
тот превосходит его.
     Эти  чрезвычайно комичные происшествия всегда напоминают мне одну сцену
из  давно забытого фильма Чарли Чаплина: Чарли подкрадывается сзади к своему
громадному сопернику,  размахивается тяжелой палкой и изо всех сил  бьет его
по  затылку.  Гигант  удивленно  смотрит  вверх   и  слегка  потирает  рукой
ушибленное  место,  явно   убежденный,  что  его  укусило  какое-то  летучее
насекомое.
     Тогда Чарли разворачивается  -- и улепетывает так,  как это умел только
он.
     У  голубей, певчих  птиц  и  попугаев  существует очень  примечательный
ритуал, каким-то  загадочным образом  связанный с иерархическими отношениями
супругов, -- передача корма. Это кормление --  при  поверхностном наблюдении
его, как правило, принимают за "поцелуй", -- как  и множество  других внешне
"самоотверженных" и "рыцарственных" действий животных и человека, интересным
образом   представляет  собой   не  только  социальную   обязанность,  но  и
привилегию, которая причитается  индивиду  высшего ранга. В сущности, каждый
из супругов  предпочел бы  кормить  другого, а  не получать от него корм, по
принципу "Давать -- прекраснее, чем брать",  или  -- когда пища отрыгивается
из зоба --  кормить  прекраснее,  чем  есть. В благоприятных случаях удается
увидеть совершенно недвусмысленную ссору: супруги выясняют вопрос, кто же из
них  имеет  право  кормить,  а кому придется  играть менее желательную  роль
несовершеннолетнего ребенка, который разевает клюв и позволяет кормить себя.
     Когда  Николаи однажды воссоединил после долгой  разлуки парочку одного
из  африканских видов  мелких  вьюрковых, то супруги тотчас же  узнали  друг
друга,  радостно полетели  друг другу навстречу; но самка,  очевидно, забыла
свое   прежнее   подчиненное  положение,  потому  что   сразу  вознамерилась
отрыгивать из  зоба  и кормить партнера.  Однако и он сделал то же,  так что
первый  момент  встречи  был  слегка омрачен выяснением отношений, в котором
самец одержал верх; после этого супруга уже не пыталась кормить,  а просила,
чтобы  кормили ее.  У  снегирей супруги  не  расстаются  круглый год;  может
случиться, что самец начинает линять раньше, чем его  супруга, и уровень его
сексуальных и социальных  претензий  понижается, в то время  как  самка  еще
вполне  "в  форме"  в  обоих  этих  смыслах. В таких  случаях  --  они часто
происходят и в  естественных  условиях, -- как и в более редких, когда самец
утрачивает главенствующее положение из-за каких-либо  патологических причин,
нормальное  направление  передачи корма  меняется на  противоположное: самка
кормит  ослабевшего  супруга. Как  правило,  наблюдателю  кажется необычайно
трогательным,  что  супруга  так  заботится о  своем  больном муже.  Как уже
сказано,  такое  толкование  неверно: она  и раньше,  всегда с удовольствием
кормила   бы  его,  если  бы  это  не  запрещалось   ей   его  иерархическим
превосходством.
     Таким образом,  очевидно,  что социальное первенство  самок у снегирей,
как  и  у всех псовых, -- это лишь видимость, которая создается  "рыцарским"
запретом  для  самца обидеть  свою самку. Совершенно такое  же, с формальной
точки зрения,  поведение мужчины в  западной  культуре являет  замечательную
аналогию между обычаем у людей и ритуализацией у животных. Даже в Америке, в
стране   безграничного  почитания  женщины,  по-настоящему  покорного   мужа
совершенно не уважают.  Что  требуется от идеального мужчины, --  это, чтобы
супруг,  несмотря на  подавляющее  духовное  и  физическое  превосходство, в
соответствии  с  ритуально-регламентированным  законом  покорялся  малейшему
капризу  своей самки.  Знаменательно,  что для  презираемого,  по-настоящему
покорного  мужа существует  определение, взятое  из поведения животных.  Про
такого говорят "hanpecked" (англ.) -- "курицей клеваный", -- и это сравнение
замечательно иллюстрирует ненормальность  мужской  подчиненности, потому что
настоящий петух  не  позволяет себя  клевать ни  одной  курице,  даже  своей
фаворитке.  Впрочем, у петуха нет никаких запретов, которые  мешали  бы  ему
клевать кур.
     Самое сильное  торможение, не  позволяющее  кусать  самку  своего вида,
встречается у европейского хомяка.
     Быть может, у этих грызунов такой запрет особенно  важен потому,  что у
них  самец  гораздо  крупнее самки, а длинные резцы этих  животных  способны
наносить особенно  тяжелые раны. Эйбл-Эйбесфельдт  установил, что, когда  во
время  короткого  брачного  периода  самец  вторгается  на территорию самки,
проходит немалый срок, прежде чем эти закоренелые  индивидуалисты  настолько
привыкнут  друг  к другу, что самка начинает переносить приближение самца. В
этот период -- и только тогда  -- хомяк-дама  проявляет пугливость и робость
перед  мужчиной. В любое другое  время она -- яростная фурия, грызущая самца
безо  всякого  удержу. При  разведении этих  животных  в  неволе  необходимо
своевременно разъединять партнеров после спаривания, иначе дело  доходит  до
мужских трупов.
     Только что, при  описании  поведения хомяков, мы  упомянули  три факта,
которые характерны  для всех механизмов торможения, препятствующих  убийству
или серьезному  ранению,  -- потому о  них  стоит поговорить более подробно.
Во-первых,  существует  зависимость  между  действенностью  оружия,  которым
располагает вид, и механизмом торможения,  запрещающим  применять это оружие
против сородичей. Во-вторых, существуют ритуалы, цель которых состоит в том,
чтобы задействовать у агрессивных сородичей именно эти механизмы торможения.
В-третьих --  на эти механизмы нельзя полагаться абсолютно, при  случае  они
могут и не сработать.
     В  другом месте я  уже подробно  объяснял, что торможение,  запрещающее
убийство или ранение сородича, должно быть наиболее сильным и надежным у тех
видов, которые, во-первых, как профессиональные хищники располагают оружием,
достаточным  для быстрого и верного убийства крупной жертвы, а во-вторых  --
социально объединены. У  хищников-одиночек  -- например,  у  некоторых видов
куниц или кошек  --  бывает  достаточно  того, что  сексуальное  возбуждение
затормаживает   и  агрессию,  и  охоту  на  такое  время,  чтобы  обеспечить
безопасное соитие полов. Но  если крупные хищники постоянно  живут вместе --
как волки или львы, -- надежные и постоянно действующие механизмы торможения
должны  быть  в работе  всегда,  являясь совершенно  самостоятельными  и  не
зависящими от изменений настроения отдельного зверя.
     Таким  образом  возникает  особенно  трогательный  парадокс:   как  раз
наиболее  кровожадные звери  --  прежде  всего  волк, которого Данте  назвал
"непримиримым  зверем"  (bestia  senza  pace), --  обладают самыми надежными
тормозами  против  убийства, какие  только  есть  на Земле. Когда мои  внуки
играют со сверстниками -- присмотр  кого-то из взрослых необходим.  Но  я со
спокойной душой оставляю их одних в обществе нашей собаки, хотя это  крупная
псина,  помесь чау  с  овчаркой,  чрезвычайно свирепая на охоте.  Социальные
запреты,  на  которые я  полагаюсь в подобных  случаях,  отнюдь не  являются
чем-то  приобретенным в процессе одомашнивания  -- они, вне всяких сомнений,
перешли в наследство от волка.
     Очевидно,  что  у  разных  животных  механизмы  социального  торможения
приводятся в  действие  очень  разными признаками.  Например, как мы видели,
запрет кусать самку у самцов зеленой ящерицы наверняка зависит от химических
раздражителей; несомненно, так же обстоит дело и  с запретом у кобеля кусать
суку, а его бережное отношение к любым молодым  собакам явно вызывается и их
поведением. Поскольку торможение -- как еще  будет  показано в дальнейшем --
это  активный  процесс,  который противостоит  какому-то столь же  активному
побуждению и подавляет его, или видоизменяет, то вполне правомочно говорить,
что  процессы торможения высвобождаются,  разряжаются,  точно так  же как мы
говорили  о  разрядке  какого-либо  инстинктивного  действия.  Разнообразные
передатчики стимулов,  которые  у всех  высших  животных включают  в  работу
активное ответное поведение, в принципе не отличаются от тех, какие включают
социальное  торможение.  В  обоих  случаях  передатчик  стимула  состоит  из
бросающихся в  глаза  структур,  ярких  цветов и ритуализованных движений, а
чаще  всего -- из  комбинации всех  этих  компонентов.  Очень хороший пример
того, насколько одинаковые принципы лежат в основе конструкций  для передачи
стимулов, включающих и активное действие,  и торможение, --  являют  релизер
боевого  поведения у журавлей и релизер  запрета  обидеть птенца у некоторых
пастушковых  птиц.  В  обоих  случаях  на затылке птицы  развилась маленькая
тонзура, голое пятно, на котором под  кожей находится  сильно  разветвленная
сеть сосудов, так называемое "набухающее  тело". В  обоих случаях этот орган
наполняется  кровью  и  в  таком  состоянии, как  выпуклая  рубиново-красная
шапочка, демонстрируется  сородичу поворотом  головы.  Но  функция этих двух
релизеров,  возникших   совершенно  независимо   друг  от  друга,  настолько
противоположны,  насколько  это  вообще  возможно:  у  журавлей  этот сигнал
означает агрессивное настроение и,  соответственно, вызывает у противника --
в зависимости от соотношения  сил --  или  контрагрессию, или  стремление  к
бегству. У  водяного  пастушка и  некоторых родственных ему птиц  --  и этот
орган,  и  жест  его  демонстрации   свойственны  только  птенцам  и  служат
исключительно для  того,  чтобы включать у  взрослых сородичей специфический
запрет обижать маленьких. Птенцы водяных пастушков "по  ошибке" трагикомично
предъявляют свои рубиновые шапочки  не только  агрессорам своего вида.  Одна
такая птаха,  которую  я  растил  у  себя, подставляла  шапочку  утятам; те,
естественно,  на этот  сугубо  видовой сигнал водяного пастушка  отвечали не
торможением, а как раз клевали его в  красную головку. И как ни мягок клювик
у крошечного утенка, но мне пришлось разъединить птенцов.
     Ритуализованные   движения,  обеспечивающие   торможение   агрессии   у
сородичей,  обычно  называют  позами  покорности или  умиротворения;  второй
термин,  пожалуй, лучше,  поскольку  он не  так  склоняет  к субъективизации
поведения  животных.  Церемонии   такого   рода,   как   и   ритуализованные
выразительные движения  вообще,  возникают  разными  путями.  При обсуждении
ритуализации мы  уже  видели,  каким образом  из конфликтного поведения,  из
движений  намерения и т.д. могут  возникнуть сигналы с функцией сообщения, и
какую  власть  приобретают  эти  ритуалы.  Все  это  было необходимо,  чтобы
разъяснить сущность и действие тех умиротворяющих движений, о которых пойдет
речь теперь.
Записан
Вика
Опытный
*
Offline Offline

Пол: Женский
Откуда: Санкт-Петербург - Воронеж
Сообщений: 7886


Просмотр профиля
« Ответ #19 : 21:48:12 05.04.2011 »

     Интересно,  что  громадное  количество  жестов  умиротворения  у  самых
различных животных  возникло под  селекционным давлением, которое  оказывали
механизмы поведения, вызывающие  борьбу. Животное, которому нужно  успокоить
сородича, делает все возможное,  чтобы -- если высказать  это по-человечески
-- не раздражать его. Рыба, возбуждая у сородича агрессию, расцвечивает свой
яркий  наряд,  распахивает плавники  или  жаберные  крышки  и  демонстрирует
максимально возможный контур тела, двигается резко, проявляя силу; когда она
просит пощады -- все наоборот, по всем пунктам. Она бледнеет, по возможности
прижимает  плавники  и поворачивается  к сородичу, которого нужно успокоить,
узким  сечением  тела,  двигается медленно,  крадучись, буквально  пряча все
стимулы, вызывающие агрессию. Петух, серьезно побитый в драке, прячет голову
в  угол или за  какое-нибудь укрытие, и таким образом отнимает у  противника
непосредственные  стимулы боевого  возбуждения, исходящие  из его  гребня  и
бороды.  О  некоторых  коралловых  рыбах,  у  которых  кричаще-яркий   наряд
описанным образом запускает в  ход внутривидовую агрессию, мы уже знаем, что
они снимают эту раскраску, когда должны мирно сойтись для спаривания.
     При  исчезновении сигнала, призывающего к  борьбе, поначалу  избегается
только выплеск  внутривидовой  агрессии; активное  торможение  уже  начатого
нападения еще не  включается. Однако совершенно очевидно, что с точки зрения
эволюции здесь всего один шаг от первого до второго; и как раз возникновение
умиротворяющих  жестов  из сигналов борьбы "с  обратным знаком" являет  тому
прекрасный пример. Естественно, у очень многих животных угроза заключается в
том, что противнику многозначительно  "суют под нос"  свое оружие,  будь  то
зубы,  когти,  клюв,  сгиб крыла или кулак. Поскольку у таких  видов все эти
прелестные жесты принадлежат к  числу сигналов, "понимание" которых заложено
в наследственности, то в зависимости  от силы адресата  они  вызывают у него
либо  ответную  угрозу,  либо  бегство;  а   способ  возникновения   жестов,
предотвращающих  борьбу,  определен здесь однозначно: они должны состоять  в
том, что ищущее мира животное отворачивает оружие от противника.
     Однако  оружие  почти  никогда не  служит  только  для  нападения,  оно
необходимо и для защиты, для отражения ударов,  --  и потому  в  этой  форме
жестов умиротворения есть большое "но": каждое  животное, выполняющее  такой
жест,  очень  опасно   разоружается,  а  во  многих  случаях  и  подставляет
противнику  незащищенным самое уязвимое место своего тела. Тем не менее  эта
форма жеста  покорности распространена чрезвычайно широко, и была  "найдена"
независимо друг от друга самыми различными группами позвоночных. Побежденный
волк  отворачивает  голову  и  подставляет  победителю  чрезвычайно  ранимую
боковую сторону шеи, выгнутую навстречу  укусу. Галка  подставляет под  клюв
той, кого нужно  умиротворить, свой незащищенный затылок: как  раз то место,
которое  стараются  достать  эти  птицы  при  серьезном  нападении  с  целью
убийства. Это  совпадение настолько  бросается в  глаза, что я  долгое время
думал, будто  такое  выпячивание  самого  уязвимого  места  существенно  для
действенности   позы   умиротворения.   У  волка  и   собаки  это   выглядит
действительно  так,  потому  что  молящий  о  пощаде подставляет  победителю
яремную   вену.  И   хотя  отведение   оружия,  несомненно,   было  поначалу
единственным действующим элементом в жесте умиротворения,  -- в моем прежнем
предположении есть определенная доля истины.
     Если бы зверь внезапно  подставил разъяренному противнику самую ранимую
часть  тела  незащищенной, полагаясь лишь  на то, что происходящее при  этом
выключение боевых стимулов будет достаточным, чтобы предотвратить его атаку,
-- это было бы самоубийственной затеей.
     Мы  слишком  хорошо  знаем,  насколько  медленно происходит  переход  к
равновесию от  господства одного инстинкта над другим,  и потому можем смело
утверждать,  что  простое  изъятие  боевого   стимула   повело  бы   лишь  к
постепенному снижению агрессивности нападающего животного.
     Таким  образом,  если  внезапное  принятие  позы  покорности тотчас  же
останавливает  еще  грозящее  нападение  победителя,  то мы  имеем  право  с
достаточной достоверностью предположить, что такая поза  создает специальную
стимулирующую ситуацию -- и тем самым включает какое-то активное торможение.
     Это  безусловно верно в отношении  собак, у которых я много  раз видел,
что побежденный  внезапно принимает позу покорности и подставляет победителю
незащищенную  шею   --  тот   проделывает   движение   смертельной  встряски
"вхолостую",  т.е. возле самой шеи поверженного противника, но без укуса и с
закрытой пастью. То же самое относится к трехпалой чайке  -- среди чаек -- и
к галке среди врановых птиц. Среди чаек, поведение которых известно особенно
хорошо  благодаря исследованиям Тинбергена и его  учеников, трехпалая  чайка
занимает  особое  положение, в  том смысле, что экологическое своеобразие --
она  гнездится  по кромкам  скальных  обрывов --  привязывает  ее  к гнезду.
Птенцы, находящиеся в гнезде, нуждаются в  действенной  защите от возможного
нападения  чужих чаек больше, чем такие же  малыши других видов, растущие на
земле:  те,   если  потребуется,  могут  убежать.   Соответственно   и  жест
умиротворения  у трехпалых  чаек  не только более развит,  но и подчеркнут у
молодых птиц особым  цветным узором, усиливающим его действие. Отворачивание
клюва от партнера действует как жест умиротворения у всех чаек. Однако, если
у серебристой чайки и у клуши, как и у других крупных чаек рода Larus, такое
движение  не  слишком  бросается  в  глаза и  уж никак  не  выглядит  особым
ритуалом,  то   у  простой  чайки  это  строго  определенная   танцеобразная
церемония, при которой один  из партнеров приближается к другому или  же оба
идут друг другу навстречу -- если ни один не замышляет зла, -- отвернув клюв
точно на  180  градусов и повернувшись к  другому затылком.  Это "оповещение
головой", как называют его  английские авторы, оптически подчеркивается тем,
что  черно-коричневая  лицевая  маска и темно-красный клюв  чайки  при таком
жесте  умиротворения  убираются  назад,  а  их  место  занимает  белоснежное
оперение затылка. Если у обыкновенной чайки главную роль играет исчезновение
включающих  агрессию  признаков --  черной маски  и красного клюва,  -- то у
молодой  трехпалой чайки  особенно  подчеркивается  цветным  узором  поворот
затылка:  на белом фоне здесь  появляется темный рисунок характерной  формы,
который  --  совершенно  очевидно  --   действует   как  специальный  тормоз
агрессивного поведения.
     Параллель  такому  развитию  сигнала,  тормозящего  агрессию   у  чаек,
существует и у врановых птиц. Пожалуй, все крупные черные и серые врановые в
качестве  жеста умиротворения  подчеркнуто  отворачивают  голову  от  своего
партнера.  У многих,  как  у вороны  и  у  африканского белогрудого  ворона,
затылочная  область, которую подставляют  при этом  жесте,  чтобы  успокоить
партнера, обозначена светлым пятном.
     У  галок,  которым в  силу  их  тесной  совместной  жизни  в  колониях,
очевидно,  в особенности необходим  действенный  жест  умиротворения,  та же
часть   оперения  заметно  отличается  от  остального  черного   не   только
замечательной шелковисто-серой окраской.  Эти перья, кроме того, значительно
длиннее и -- как украшающие перья  некоторых цапель -- не имеют крючочков на
бородках,  так что образуют бросающийся в глаза пышный  и  блестящий  венец,
когда  в  максимально распушенном виде  подставляются  жестом покорности под
клюв сородича. Чтобы тот в такой ситуации клюнул, -- не бывает никогда, даже
если  более слабый  принял  позу  покорности  в  самый момент  его  атаки. В
большинстве   случаев  птица,  только  что   яростно  нападавшая,  реагирует
социальным "поглаживанием":
     дружески перебирает  и чистит перья на затылке покорившегося  сородича.
Поистине трогательная форма заключения мира!
     Существует   целый   ряд   жестов  покорности,   которые   восходят   к
инфантильному, детскому поведению, а также и другие,  очевидно  произошедшие
от поведения самок при спаривании. Однако в своей нынешней функции эти жесты
не имеют  ничего  общего ни с ребячливостью, ни с дамской  сексуальностью, а
лишь  обозначают  (в  переводе  на  человеческий  язык):  "Не  трогай  меня,
пожалуйста!" Напрашивается  предположение,  что у этих  животных специальные
механизмы торможения запрещали нападение на  детей или,  соответственно,  на
самок  еще  до  того,  как  такие  выразительные  движения  приобрели  общий
социальный смысл . Но если так -- можно предположить,  что именно  через них
из пары и семьи развилась более крупная социальная группа.
     Тормозящие   агрессию   жесты    подчинения,   которые   развились   из
требовательных  выразительных движений  молодых животных,  распространены  в
первую  очередь у псовых. Это и  неудивительно, потому что у них  так сильно
торможение, защищающее  детей.  Р. Шенкель  показал, что очень многие  жесты
активного   подчинения  --   т.е.  дружеской  покорности  по   отношению   к
"уважаемому", но не вызывающему страха сородичу высшего  ранга -- происходят
непосредственно из отношений щенка с его матерью. Когда собака тычет мордой,
теребит лапой,  лижет щеку возле рта -- как все мы знаем у дружелюбных псов,
--  все это,  говорит Шенкель, производные от движений при  сосании  или при
просьбе накормить.  Точно так же, как учтивые люди могут выражать друг другу
взаимную покорность,  хотя в действительности между ними  существуют  вполне
однозначные  отношения  иерархии,  так  и  две  взаимно  дружелюбные  собаки
исполняют друг для друга инфантильные жесты смирения, особенно при дружеском
приветствии  после  долгой разлуки.  Эта  взаимная  предупредительность  и у
волков заходит настолько  далеко, что Мури  --  во время  своих замечательно
успешных полевых наблюдений  в горах Мак-Кинли -- зачастую не мог определить
иерархические  отношения двух взрослых самцов по их  выразительным движениям
приветствия.  На  острове  Айл-Ройял,  расположенном  в  Национальном  парке
Великого  озера,  С.  Л.  Эллен и  Л. Д.  Мэч  наблюдали неожиданную функцию
церемонии приветствия. Стая, состоявшая примерно из 20 волков, жила зимой за
счет  лосей,  причем,  как  выяснилось,  исключительно  за  счет  ослабевших
животных. Волки останавливают каждого лося,  до которого могут добраться, но
вовсе  не стараются его  разорвать, а тотчас прекращают свое нападение, если
тот начинает защищаться энергично и мощно. Если же они находят лося, который
ослаблен  паразитами,  инфекцией  или,  как  это  часто  у  жвачных,  зубной
фистулой, --  тут они  сразу замечают,  что есть надежда поживиться.  В этом
случае  все  члены стаи вдруг  собираются вместе  и  рассыпаются во взаимных
церемониях: толкают друг  друга  мордами, виляют  хвостами -- короче,  ведут
себя друг с другом, как наши собаки, когда мы собираемся с ними гулять.  Эта
общая  "нос-к-носу-конференция"  (так  она  называется  по-английски),  безо
всяких сомнений, означает соглашение, что на обнаруженную  только что жертву
будет устроена  вполне серьезная охота. Как здесь не  вспомнить танец воинов
масаи, которые ритуальной пляской поднимают себе дух перед охотой на льва!
     Выразительные  движения  социальной  покорности,  которые развились  из
дамского  приглашения  к   соитию,  обнаруживаются  у  обезьян,  особенно  у
павианов. Ритуальный  поворот задней  части тела, которая зачастую роскошно,
совершенно   фантастически  окрашена   для  оптического  подчеркивания  этой
церемонии, в современной своей форме у павианов едва ли имеет что-либо общее
с  сексуальностью  и  сексуальной  мотивацией.  Он  означает  лишь  то,  что
обезьяна, производящая этот ритуал, признает более высокий ранг той, которой
он адресован" Уже совсем крошечные обезьянки прилежно выполняют этот  обычай
без  какого-либо  наставления.  У Катарины Хейнрот  была самка павиана  Пия,
которая росла  среди людей почти  с  самого  рождения,  -- так она, когда ее
выпускали   в   незнакомую   комнату,   торжественно   исполняла   церемонию
"подставления попки" перед каждым стулом. Очевидно, стулья внушали ей страх.
Самцы  павианов обращаются с  самками властно  и грубо,  и  хотя -- согласно
полевым  наблюдениям Уошбэрна и Деворе --  на свободе  это обращение не  так
жестоко,  как можно предположить  по их  поведению  в неволе, оно разительно
отличается от церемонной  учтивости  псовых и гусей. Поэтому  понятно, что у
этих обезьян легко отождествляются значения "Я  -- твоя самка"  и "Я -- твой
раб". Происхождение  символики  этого примечательного жеста проявляется и  в
том,  каким  именно образом адресат  заявляет, что принял  его к сведению. Я
видел однажды в Берлинском  зоопарке, как два сильных старых самца-гамадрила
на какое-то мгновение схватились в серьезной драке. В следующий миг один  из
них бежал, а победитель  гнался за ним, пока  наконец не загнал в угол, -- у
побежденного  не осталось  другого  выхода,  кроме  жеста смирения. В  ответ
победитель тотчас отвернулся и гордо, на вытянутых лапах, пошел прочь.
     Тогда  побежденный,  вереща, догнал  его  и начал простотаки  назойливо
преследовать  своей подставленной  задницей, до тех  пор пока сильнейший  не
"принял к сведению" его покорность: с довольно скучающей миной оседлал его и
проделал  несколько  небрежных копулятивных  движений.  Только  после  этого
побежденный успокоился, очевидно убежденный, что его мятеж был прощен.
     Среди различных --  и происходящих из различных источников -- церемоний
умиротворения нам  осталось рассмотреть еще те, которые,  по-моему, являются
важнейшими  для   нашей   темы.  А  именно  --  ритуалы   умиротворения  или
приветствия,  уже  упоминавшиеся  вкратце,  которые произошли  в  результате
переориентации  атакующих  движений.  Они  отличаются  от  всех  до сих  пор
описанных церемоний умиротворения  тем,  что не  затормаживают агресссию, но
отводят ее от определенных сородичей и направляют на других. Я  уже говорил,
что  это  переориентирование   агрессивного  поведения  является  одним   из
гениальнейших  изобретений  эволюции,   но  это   еще  не  все.  Везде,  где
наблюдается переориентированный ритуал  умиротворения,  церемония  связана с
индивидуальностью партнеров,  принимающих  в ней участие.  Агрессия  некоего
определенного существа отводится от второго, тоже опреде
     ленного, в то  время  как ее  разрядка  на  всех  остальных  сородичей,
остающихся  анонимными, не подвергается торможению.  Так  возникает различие
между  другом и  всеми остальными, и  в мире впервые появляется личная связь
отдельных индивидов. Когда мне возражают,  что  животное -- это не личность,
то я отвечаю, что личность начинается именно там, где каждое из двух существ
играет в жизни другого  существа такую роль, которую не может сразу взять на
себя  ни один из остальных сородичей.  Другими словами, личность  начинается
там, где впервые возникает личная дружба.
     По  своему происхождению и по  своей  первоначальной функции личные узы
относятся  к  тормозящим  агрессию, умиротворяющим  механизмам поведения,  и
поэтому их следовало бы отнести в главу о поведении, аналогичном моральному.
Однако   они   создают   настолько   необходимый  фундамент  для  построения
человеческого  общества  и настолько важны  для темы этой  книги, что  о них
нужно говорить особо. Но той главе придется предпослать еще три, потому что,
только  зная  другие возможные  формы совместной жизни,  при  которых личная
дружба  и любовь не  играют никакой  роли,  можно в полной  мере оценить  их
значение  для  организации  человеческого общества. Итак,  я  опишу  сначала
анонимную стаю,  затем бездушное объединение у кваквы и, наконец, вызывающую
равно и уважение,  и отвращение  общественную организацию  крыс,  -- и  лишь
после  этого  обращусь к естественной  истории  тех  связей,  которые  всего
прекраснее и прочнее на нашей Земле.
Записан
Вика
Опытный
*
Offline Offline

Пол: Женский
Откуда: Санкт-Петербург - Воронеж
Сообщений: 7886


Просмотр профиля
« Ответ #20 : 21:48:41 05.04.2011 »

      8. АНОНИМНАЯ СТАЯ


     Осилить массу можно только массой
     Гете

     Первая из трех форм сообщества, которые мы хотим сравнить  с единением,
построенном на  личной  дружбе и любви, --  пожалуй, в  качестве  древнего и
мрачного  фона,  -- это так называемая анонимная  стая. Это  самая частая и,
несомненно, самая примитивная форма сообщества, которая обнаруживается уже у
многих беспозвоночных, например у каракатиц и  у насекомых. Однако это вовсе
не  значит,  что  она  не  встречается  у  высших  животных;  даже люди  при
определенных,  подлинно  страшных обстоятельствах могут  впасть  в состояние
анонимной стаи, "отступить в нее", как бывает при панике.
     Термином "стая" мы  обозначаем  не любые случайные  скопления отдельных
существ одного  и того же вида, которые возникают,  скажем, когда  множество
мух или коршунов собираются  на падали,  либо когда на каком-нибудь особенно
благоприятном участке приливной  зоны образуются  сплошные скопления  улиток
или актиний.  Понятие  стаи определятся тем, что отдельные  особи некоторого
вида реагируют  друг  на друга  сближением, а значит, их  удерживают  вместе
какие-то поведенческие акты,  которые одно или несколько  отдельных  существ
вызывают  у других  таких  же.  Поэтому  для  стаи характерно, что множество
существ, тесно сомкнувшись, движутся в одном направлении.
     Сплоченность анонимной стаи вызывает ряд вопросов физиологии поведения.
Они касаются  не  только функционирования органов  чувств и нервной системы,
создающих  взаимопритяжение, "позитивный таксис", но  -- прежде  всего --  и
высокой избирательности этих реакций.
     Когда стадное  существо  любой ценой стремится быть в  непосредственной
близости ко множеству себе подобных и лишь в исключительных, крайних случаях
удовлетворяется в  качестве  эрзац-объектов  животными другого  вида  -- это
требует объяснения. Такое стремление может быть врожденным, как, например, у
многих уток,  которые избирательно реагируют на  цвет оперения своего вида и
летят следом; оно может зависеть и от индивидуального обучения.
     Мы  не сможем  ответить на  многие "Почему? ", возникающие  в  связи  с
объединением анонимной стаи, до тех пор, пока не решим проблему "Зачем? ", в
том  смысле, в каком рассматривали ее в начале книги. При  постановке  этого
вопроса мы  сталкиваемся  с парадоксом: так  легко  оказалось  найти  вполне
убедительный  ответ  на  бессмысленный  с  виду вопрос, для чего  может быть
полезна "вредная" агрессия, о значении которой для сохранения вида мы  знаем
уже из 3-й главы; но, странным образом, очень трудно сказать, для чего нужно
объединение  в громадные анонимные стаи, какие  бывают у рыб, птиц  и многих
млекопитающих.  Мы  слишком привыкли видеть  эти сообщества;  а поскольку мы
сами тоже социальные существа  -- нам слишком легко  представить  себе,  что
одинокая  сельдь,  одинокий  скворец или  бизон не  могут  чувствовать  себя
благополучно. Поэтому  вопрос "Зачем?" просто не  приходит в голову.  Однако
правомочность такого вопроса тотчас становится ясной, едва мы присмотримся к
очевидным недостаткам  крупных  стай:  большому количеству  животных  трудно
найти корм,  спрятаться  невозможно (а эту возможность естественный  отбор в
других случаях оценивает очень высоко), возрастает подверженность паразитам,
и т.д., и т.п.
     Легко предположить, что одна сельдь, плывущая  в океане  сама по  себе,
или один вьюрок, самостоятельно улетающий по осени в свои скитания, или один
лемминг, пытающийся в одиночку найти угодья  побогаче при угрозе голода,  --
они имели бы лучшие шансы на выживание. Плотные стаи, в которых держатся эти
животные, просто-таки провоцируют их эксплуатацию  "хищниками одного удара",
вплоть  до "Германского акционерного общества  рыболовства в Северном море".
Мы знаем, что инстинкт,  собирающий животных, обладает огромной силой, и что
притягивающее  действие, которое  оказывает  стая  на отдельных  животных  и
небольшие  их  группы,  возрастает с размером  стаи, причем  вероятно даже в
геометрической  прогрессии. В результате у многих  животных, как например  у
вьюрков,  может возникнуть  смертельный  порочный  круг.  Если  под влиянием
случайных внешних обстоятельств  --  например, чрезвычайно  обильный  урожай
буковых  орешков в  определенном  районе,  --  зимнее  скопление  этих  птиц
значительно, на порядок, превысит обычную величину, то их лавина перерастает
экологически  допустимые пределы, и птицы массами гибнут от  голода. Я  имел
возможность  наблюдать  такое  гигантское скопление  зимой  1951  года  близ
Турензее  в  Швейцарии. Под деревьями, на которых  спали птицы,  каждый день
лежало много-много трупиков; несколько  выборочных  проб  с помощью вскрытия
однозначно указали на голодную смерть.
     Я  полагаю,  будет  вполне  естественно,   если  из  явных  и   крупных
недостатков,  присущих жизни в больших стаях,  мы извлечем тот вывод,  что в
каком-то другом отношении  такая жизнь  должна  иметь какие-то преимущества,
которые  не  только  спорят  с  этими  недостатками,  но  и превышают их  --
настолько,  что  селекционное  давление  выпестовало  сложные  поведенческие
механизмы образования стаи.
     Если  стадные  животные хотя бы в  малейшей  степени вооружены --  как,
скажем, галки,  мелкие жвачные или маленькие обезьяны,  -- то  легко понять,
что для  них единство -- это сила. Отражение хищника или защита  схваченного
им  члена  стаи  даже  не обязательно  должны  быть  успешными,  чтобы иметь
видосохраняющую  ценность.  Если  социальная защитная  реакция  галок  и  не
приводит к спасению галки, попавшей в когти ястреба, а лишь докучает ястребу
настолько, что он начинает охотиться на галок  чуть-чуть  менее охотно, чем,
скажем, на сорок, --  этого уже достаточно, чтобы защита  товарища приобрела
весьма  существенную  роль.  То  же  относится  к  "запугиванию", с  которым
преследует хищника самец косули,  или к яростным воплям, с какими преследуют
тигра или леопарда многие обезьянки, прыгая по кронам деревьев на безопасной
высоте и стараясь подействовать тому на нервы.
     Из таких же начал путем вполне понятных постепенных переходов развились
тяжеловооруженные боевые порядки буйволов, павианов и других  мирных героев,
перед оборонной мощью которых пасуют и самые страшные хищники.
     Но  какие преимущества приносит тесная  сплоченность стаи безоружным --
сельди и прочей косяковой рыбешке, мелким птахам, полчищами совершающим свои
перелеты, и многим-многим другим? У меня  есть только один предположительный
ответ, и  я высказываю его с сомнением,  так как мне самому трудно поверить,
что   одна-единственная,  маленькая,  но  широко  распространенная  слабость
хищников  имеет  столь  далеко  идущие  последствия  в  поведении  животных,
служащих им добычей. Эта слабость состоит  в том, что очень многие, а  может
быть  даже  и  все  хищники,  охотящиеся  на  одиночную  жертву,  неспособны
сконцентрироваться  на  одной  цели, если  в  то  же время множество других,
равноценных, мельтешат в их поле зрения. Попробуйте сами вытащить одну птицу
из  клетки,  в которой  их  много.  Даже если  вам вовсе  не нужна  какая-то
определенная  птица, а  просто  нужно  освободить  клетку,  вы  с изумлением
обнаружите, что  необходимо  твердо сконцентрироваться  именно  на  какой-то
определенной,  чтобы  вообще поймать  хоть  одну.  Кроме того,  вы  поймете,
насколько  трудно сохранять  эту нацеленность  на определенный  объект  и не
позволить  себе  отвлекаться на  другие, которые  кажутся  более доступными.
Другую птицу,  которая вроде бы лезет  под  руку,  почти никогда схватить не
удается, потому что вы не следили за ее движениями в предыдущие секунды и не
можете предвидеть,  что она сделает  в следующий момент. И еще -- как это ни
поразительно -- вы часто будете хватать по промежуточному направлению, между
двумя одинаково привлекательными.
     Очевидно,  как  раз  тоже самое  происходит  и  с хищниками,  когда  им
одновременно    предлагается    множество    целей.   На    золотых   рыбках
экспериментально  установлено,  что  они,  парадоксальным  образом,  хватают
меньшее количество водяных  блох, если их  предлагается слишком много сразу.
Точно так же  ведут  себя  ракеты  с  радарным наведением  на  самолет:  они
пролетают по равнодействующей между двумя целями, если те расположены близко
друг к другу и симметрично по  отношению к первоначальной траектории. Хищная
рыба,  как и  ракета, лишена способности  проигнорировать  одну цель,  чтобы
сконцентрироваться на другой. Так что причина, по которой сельди стягиваются
в  плотный косяк, вполне вероятно, та  же,  что и у реактивных истребителей,
которые  мы видим  в  небе  летящими плотно  сомкнутым строем, что отнюдь не
безопасно даже при самом высоком классе пилотов.
     Человеку,  не  вникавшему  в  эти  проблемы,  такое  объяснение   может
показаться  притянутым за уши, однако за  его  правильность  говорят  весьма
веские аргументы. Насколько  я знаю, не  существует  ни одного единственного
вида, живущего в тесном стайном объединении, у которого отдельные животные в
стае, будучи взволнованны -- например, заподозрив присутствие хищного врага,
--  не стремились бы стянуться плотнее.  Как раз у самых  маленьких  и самых
беззащитных животных это  заметно наиболее отчетливо, так что  у многих  рыб
это  делают только мальки, а взрослые  -- уже  нет. Некоторые  рыбы в случае
опасности  собираются в  такую  плотную  массу, что она  выглядит  как  одна
громадная  рыбина;  а  поскольку  многие довольно  глупые хищники,  например
барракуда,  очень боятся подавиться, напав на слишком крупную добычу, -- это
может играть своеобразную защитную роль.
     Еще  один  очень сильный довод  в пользу правильности  моего объяснения
вытекает из того, что, очевидно, ни один крупный профессиональный хищник  не
нападает на  жертву внутри плотного стада.  Не только  крупные млекопитающие
хищники,  как  лев  и  тигр, задумываются об  обороноспособности их  добычи,
прежде  чем  прыгнуть  на  буйвола  в  стаде. Мелкие хищники,  охотящиеся на
беззащитную дичь, тоже почти всегда стараются отбить от стаи кого-то одного,
прежде чем  соберутся  всерьез на него напасть. Сапсан и  чеглок  имеют даже
специальный  охотничий  прием,  который служит  исключительно  этой  цели  и
никакой другой. В. Бээбе наблюдал  то  же самое  у  рыб  в открытом море. Он
видел, как крупная  макрель следует за косяком мальков  рыбы-ежа и терпеливо
ждет, пока какая-нибудь-одна рыбка не  отделится наконец от  плотного строя,
чтобы самой схватить какую-то мелкую добычу.
     Такая попытка неизменно заканчивалась гибелью маленькой рыбки в желудке
большой.
     Перелетные  стаи  скворцов, очевидно, используют затруднения  хищника с
выбором цели для того, чтобы  специальной  воспитательной  мерой внушать ему
дополнительное отвращение  к охоте на скворцов. Если стая этих птиц замечает
в  воздухе  ястреба-перепелятника или чеглока, то она стягивается  настолько
плотно, что кажется  -- птицы уже  не в  состоянии работать крыльями. Однако
таким строем скворцы не  уходят от хищника, а спешат ему навстречу и в конце
концов обтекают его со всех сторон, как амеба обтекает  питательную частицу,
пропуская ее  внутрь  себя в маленьком пустом объеме, в "вакуоли". Некоторые
наблюдатели  предполагали, что в результате  такого  маневра  у хищной птицы
забирается воздух  из-под крыльев, так что она не может не  только нападать,
но  и  вообще  летать.  Это,  конечно,  бессмыслица;  но  такое  переживание
наверняка   бывает   для  хищника  достаточно  мучительным,   чтобы  оказать
упомянутое   воспитательное  воздействие;   так  что   это  поведение  имеет
видосохраняющую ценность.
     Многие  социологи   полагают,   что   изначальной   формой  социального
объединения является семья, а уже  из нее  в процессе эволюции развились все
разнообразные  формы  сообществ,  какие мы встречаем у высших  животных. Это
может быть верно  для  общественных насекомых, а возможно,  и для  некоторых
млекопитающих, включая  приматов  и  человека,  но  такое утверждение нельзя
обобщать.
     Самая первая форма  "сообщества" -- в самом широком смысле слова -- это
анонимное скопление,  типичный  пример  которого  нам  дают  рыбы  в мировом
океане. Внутри такого скопления нет  ничего похожего  на структуру;  никаких
вожаков и  никаких  ведомых  --  лишь громадная масса  одинаковых элементов.
Несомненно,  они  взаимно  влияют  друг  на  друга;  несомненно,  существуют
какие-то простейшие формы "взаимопонимания" между особями, составляющими эти
скопления. Когда кто-то из них  замечает  опасность и спасается бегством, --
все остальные, кто может заметить его страх, заражаются этим настроением.
     Насколько  широко  распространится  такая  паника  в  крупном   косяке,
окажется ли она в состоянии побудить весь косяк к повороту и бегству --  это
сугубо количественный вопрос;  ответ здесь зависит от  того, сколько  особей
испугались  и насколько  интенсивно они  удирали. Так  же можег среагировать
весь косяк и на привлекающий стимул, вызывающий  "позитивный таксис", даже в
том случае,  если  его  заметила  лишь одна особь.  Ее решительное  движение
наверняка увлечет  в том  же направлении  и других  рыб, и снова лишь вопрос
количества, позволит ли себя увлечь весь косяк.
     Чисто  количественное,  в  определенном  смысле  очень  демократическое
проявление такой  "передачи настроений"  состоит в  том, что решение  дается
косяку  тем  труднее,  чем  больше  в  нем  рыб и чем сильнее у  них стадный
инстинкт.  Рыба,  которая   по  какой-то   причине  поплыла  в  определенном
направлении, вскоре  волей-неволей выплывает из  косяка и попадает при  этом
под  влияние  всех  стимулов,  побуждающих  ее  вернуться.  Чем  больше  рыб
выплывает  в  одном и  том же направлении,  -- какие бы  внешние стимулы  ни
побуждали каждую из них, -- тем  скорее они  увлекут весь косяк;  чем больше
косяк --  а вместе с тем  и его  обратное влияние, -- тем меньшее расстояние
проплывают его предприимчивые  представители, прежде  чем повернут  обратно,
словно притянутые магнитом. Поэтому большая  стая  мелких и плотно сбившихся
рыбок являет жалкий образец нерешительности. То и дело  предприимчивые рыбки
образуют маленькие  группы, которые  вытягиваются из  стаи, как ложноножка у
амебы.
     Чем длиннее становятся  эти псевдоподии, тем они делаются тоньше, и тем
сильнее, очевидно, становится напряжение вдоль них; как правило,  этот поиск
заканчивается стремительным  бегством  в глубь  стаи.  Когда видишь  это  --
поневоле   начинаешь  нервничать,   сомневаться   в  демократии  и  находить
достоинства в политике правых.
     Что  такие сомнения  мало  оправданны --  доказывает простой, но  очень
важный для социологии опыт, который провел однажды  на речных гольянах  Эрих
фон Хольст.  Он  удалил одной-единственной  рыбе этого  вида  передний мозг,
отвечающий  -- по  крайней  мере у  этих  рыб  --  за  все реакции  стайного
объединения.  Гольян  без  переднего  мозга  выглядит,  ест  и  плавает, как
нормальный; единственный отличающий его поведенческий признак состоит в том,
что  ему безразлично,  если никто из товарищей  не следует за ним, когда  он
выплывает из стаи. Таким образом, у него отсутствует нерешительная "оглядка"
нормальной рыбы, которая,  даже если очень интенсивно  плывет  в  каком-либо
направлении, уже с самых  первых движений обращает внимание  на товарищей по
стае: плывут ли  за ней и сколько их, плывущих следом. Гольяну без переднего
мозга  это было совершенно безразлично; если  он видел корм или по  какой-то
другой причине хотел кудато, он решительно плыл туда -- и, представьте себе,
вся стая плыла  следом. Искалеченное животное  как  раз изза  своего дефекта
стало несомненным лидером.
     Внутривидовая  агрессия, разделяющая и отдаляющая сородичей, по  своему
действию противоположна стадному инстинкту, так что -- само собой разумеется
-- сильная агрессивность и тесное объединение несовместимы.  Однако не столь
крайние  проявления  обоих  механизмов поведения  отнюдь  не исключают  друг
друга. И  у многих  видов,  образующих  большие скопления,  отдельные  особи
никогда не  переступают определенного предела: между каждыми двумя животными
всегда  сохраняется какое-то постоянное пространство. Хорошим  примером тому
служат скворцы, которые  рассаживаются  на телеграфном проводе с правильными
промежутками,  словно жемчужины в  ожерелье. Дистанция между  каждыми  двумя
скворцами в точности соответствует их возможности достать друг друга клювом.
Непосредственно после приземления скворцы размещаются случайным образом;  но
те, которые оказались слишком близко друг к  другу, тотчас затевают драку, и
она  продолжается  до тех  пор,  пока повсюду  не установится "предписанный"
интервал,  очень удачно обозначенный Хедигером как индивидуальная дистанция.
Пространство,  радиус  которого  определен  индивидуальной дистанцией, можно
рассматривать как своего рода крошечную транспортабельную территорию, потому
что поведенческие механизмы, обеспечивающие  поддержание этого пространства,
в  принципе  ничем  не отличаются от  описанных  выше,  определяющих границы
соседних владений.  Бывают и  настоящие  территории --  например,  у олушей,
гнездящихся  колониями,  --  которые  возникают  в  точности   так  же,  как
распределяются  сидячие  места  у  скворцов: крошечное владение  пары олушей
имеет  как  раз  такие  размеры, что две  соседние птицы, находясь каждая  в
центре своего "участка" (т.е. сидя на гнезде), только-только не достают друг
друга кончиком клюва, когда обе вытянут шеи, как только могут.
     Итак, стайное  объединение и внутривидовая агрессия не совсем исключают
друг друга, но мы упомянули об этом лишь для полноты общей картины.
     Вообще  же для стайных животных типично отсутствие какой бы то ни  было
агрессивности,  а  вместе  с  тем  и  отсутствие  индивидуальной  дистанции.
Сельдевые и карповые косяковые рыбы не только при беспокойстве, но и в покое
держатся так  плотно, что касаются друг  друга;  и у многих рыб, которые  во
время  нереста становятся территориальными  и  крайне  агрессивными,  всякая
агрессивность совершенно исчезает, как  только эти животные, позаботившись о
продолжении рода, снова  собираются  в стаи,  как многие  цихлиды, колюшка и
другие. В большинстве случаев  неагрессивное  косяковое состояние рыб внешне
проявляется в их особой окраске. У очень многих видов птиц тоже господствует
обычай -- на время, не  связанное с заботой о потомстве,  вновь собираться в
большие анонимные стаи, как это бывает у аистов и цапель, у ласточек и очень
многих других  певчих птиц, у которых  супруги осенью  и  зимой не сохраняют
никаких связей.
Записан
Вика
Опытный
*
Offline Offline

Пол: Женский
Откуда: Санкт-Петербург - Воронеж
Сообщений: 7886


Просмотр профиля
« Ответ #21 : 21:49:10 05.04.2011 »

     Лишь  у немногих видов  птиц и в  больших перелетных  стаях супружеские
пары  --  или, точнее, родители и дети --  держатся  вместе, как у  лебедей,
диких гусей и журавлей. Понятно,  что громадное количество  птиц и теснота в
большинстве  крупных  птичьих   стай  затрудняют  сохранение  связей   между
отдельными особями, но большинство этих животных и не придает этому никакого
значения. В том-то и дело, что форма такого объединения совершенно анонимна;
каждому  отдельному  существу общество  каждого сородича  так же мило, как и
любого  другого. Идея  личной  дружбы,  которая  так  прекрасно  выражена  в
народной песне,  -- "У меня был друг-товарищ, лучше в  мире не сыскать",  --
абсолютно неприложима в отношении такого стайного  существа: каждый  товарищ
так же  хорош, как  и любой другой;  хотя ты не  найдешь никого  лучше, но и
никого  хуже  тоже не  найдешь,  так что  нет  никакого смысла  цепляться за
какого-то определенного члена стаи как за своего друга и товарища.
     Связи,  соединяющие  такую  анонимную  стаю,   имеют  совершенно   иной
характер, нежели личная  дружба, которая  придает  прочность и  стабильность
нашему  собственному  сообществу.  Однако можно  было бы  предположить,  что
личная дружба и любовь вполне  могли  бы развиться  в  недрах такого мирного
объединения;  эта  мысль  кажется особенно  заманчивой, поскольку  анонимная
стая,  безусловно,  появилась  в  процессе эволюции  гораздо  раньше  личных
связей. Поэтому, чтобы  избежать недоразумений, я хочу сразу  предупредить о
том, что  анонимное  стаеобразование и личная дружба  исключают  друг друга,
потому что последняя -- как это  ни странно  -- всегда связана с агрессивным
поведением.  Мы не  знаем ни  одного  живого существа,  которое способно  на
личную  дружбу  и  при  этом  лишено  агрессивности.  Особенно  впечатляющей
является  эта  связь у тех животных, которые становятся агрессивными лишь на
период размножения, а в остальное  время утрачивают агрессивность и образуют
анонимные стаи.
     Если  у таких существ вообще возникают  личные узы --  эти узы теряются
вместе с утратой агрессивности. Именно  поэтому распадаются супружеские пары
у  аистов,  зябликов,  цихлид  и  прочих,  когда  громадные  анонимные  стаи
собираются для осенних странствий.

Записан
Вика
Опытный
*
Offline Offline

Пол: Женский
Откуда: Санкт-Петербург - Воронеж
Сообщений: 7886


Просмотр профиля
« Ответ #22 : 21:49:36 05.04.2011 »

      9. СООБЩЕСТВО БЕЗ ЛЮБВИ



     И в сердце вечный хлад
     Гете

     В конце предыдущей главы анонимная стая  противопоставлена  личным узам
лишь  для  того,  чтобы  подчеркнуть,  что  эти  два  механизма  социального
поведения  являются в  корне взаимоисключающими;  это вовсе  не значит,  что
других механизмов не существует.  У  животных бывают и такие отношения между
определенными особями, которые связывают их на  долгое время,  иногда на всю
жизнь,  но при  этом личные узы не возникают. Как у людей существуют деловые
партнеры,  которым  прекрасно  вместе работается, но и  в  голову не  придет
вместе пойти на  прогулку или вообще  как-то  быть вместе, помимо работы, --
так  и  у  многих  видов  животных  существуют индивидуальные связи, которые
возникают лишь косвенно, через  общие интересы партнеров  в  каком-то  общем
"предприятии",  или --  лучше  сказать  --  которые  в  этом  предприятии  и
заключаются. По опыту известно, что  любителям очеловечивать животных бывает
удивительно  и неприятно слышать, что у очень многих птиц, в том числе  и  у
живущих в пожизненном "браке", самцы и самки совершенно не  нуждаются друг в
друге, они в  самом буквальном смысле "не обращают внимания" друг на  друга,
если только им не приходится совместно заботиться о гнезде и птенцах.
     Крайний  случай  такой связи  --  индивидуальной, но  не  основанной на
индивидуальном  узнавании  и  на  любви  партнеров  --  представляет то, что
Хейнрот  назвал "местным супружеством".  Например, у зеленых ящериц самцы  и
самки занимают участки независимо друг от друга, и каждое животное обороняет
свой  участок исключительно от представителей своего  пола.  Самец ничего не
предпринимает в ответ на вторжение самки;  он и не может ничего предпринять,
поскольку  торможение,  о котором мы  говорили, не позволяет ему напасть  на
самку. В свою  очередь, самка  тоже не может напасть на самца, даже если тот
молод и значительно уступает ей в размерах и в силе, поскольку ее удерживает
глубокое врожденное почтение  к регалиям  мужественности,  как было  описано
ранее. Поэтому самцы и самки  устанавливают  границы  своих владений так  же
независимо, как это делают животные двух разных видов, которым совершенно не
нужны  внутривидовые  дистанции между ними. Однако они принадлежат  все же к
одному  виду  и  потому проявляют  одинаковые "вкусы", когда  им  приходится
занимать  какую-то  норку  или  подыскивать место для  ее  устройства.  Но в
пределах  хорошо оборудованного вольера  площадью более 40 квадратных метров
-- и  даже в естественных  условиях -- ящерицы  имеют  в  своем распоряжении
далеко не  беспредельное количество  привлекательных возможностей устроиться
(пустот  между камнями, земляных нор  и т.п.). И потому -- иначе попросту  и
быть не может -- самец и самка, которых ничто  друг от друга не отталкивает,
поселяются в  одной  и  той же  квартире. Но  кроме того,  очень  редко  два
возможных   жилища   оказываются   в   точности  равноценными   и  одинаково
привлекательными, так что  мы совсем не удивились, когда  в  нашем вольере в
самой  удобной, обращенной  к югу норке тотчас же обосновались самый сильный
самец и самая сильная самка из  всей нашей колонии ящериц. Животные, которые
подобным  образом  оказываются  в  постоянном  контакте,  естественно,  чаще
спариваются  друг с другом, чем с  чужими партнерами, случайно  попавшими  в
границы  их  владений;  но это  вовсе  не  значит, что здесь проявляется  их
индивидуальное предпочтение к совладельцу жилища. Когда одного из "локальных
супругов"  ради   эксперимента  удаляли,  то  вскоре  среди  ящериц  вольера
"проходил слух", что заманчивое имение самца -- или соответственно  самки --
не занято.
     Это вело к новым яростным схваткам предендентов, и  -- что  можно  было
предвидеть  -- как  правило, уже  на другой день следующие по силе самец или
самка добывали себе это жилище вместе с половым партнером.
     Поразительно,  но почти так же, как только что описанные ящерицы, ведут
себя  наши домашние аисты. Кто не  слышал  ужасно красивых историй,  которые
рассказывают повсюду, где гнездятся аисты и бытуют охотничьи рассказы?!  Они
всегда принимаются  всерьез,  и  время от  времени то в  одной, то  в другой
газете появляется  отчет  о том, как аисты перед  отлетом  в Африку  вершили
суровый суд:  карались  все преступления  аистов, входящих  в стаю; и прежде
всего все аистихи, запятнавшие  себя супружеской изменой, были приговорены к
смерти  и  безжалостно  казнены. В  действительности для  аиста его  супруга
значит  не  так  уж много; даже нет абсолютно никакой  уверенности,  что  он
вообще узнал бы ее, встретив вдали от их общего гнезда. Пара аистов вовсе не
связана той волшебной  резиновой лентой,  которая у гусей, журавлей, воронов
или галок явно притягивает  супругов тем  сильнее, чем дальше  друг от друга
они находятся.  Аист-самец и  его дама  почти  никогда не  летают вместе, на
одинаковом расстоянии друг от друга, как это делают пары упомянутых и многих
других видов,  и  в  большой перелет они  отправляются в  совершенно  разное
время.  Аист-самец  всегда прилетает  весной  на родину гораздо раньше своей
супруги  --  точнее, раньше  самки  из  того  же  гнезда. Эрнст  Шюц, будучи
руководителем   Росситенской   орнитологической   станции,    сделал   очень
многозначительное наблюдение  на  аистах,  гнездившихся  у  него  на  крыше.
Заключалось оно в  следующем. В тот год самец вернулся рано,  и  едва прошло
два дня его пребывания дома -- появилась чужая самка. Самец, стоя на гнезде,
приветствовал  чужую даму хлопаньем  клюва, она  тотчас опустилась к нему на
гнездо  и  так же приветствовала  в ответ. Самец без колебаний  впустил ее и
обращался с нею точь-в-точь, до мелочей, так, как всегда обращаются самцы со
своими долгожданными, вернувшимися супругами. Профессор Шюц говорил мне,  он
бы  поклялся, что  появившаяся птица  и была долгожданной, родной  супругой,
если  бы его не вразумило кольцо -- вернее, его отсутствие --  на ноге новой
самки.
     Они вдвоем уже  вовсю были заняты ремонтом гнезда, когда вдруг  явилась
старая самка. Между аистихами  началась борьба за гнездо, -- "не на жизнь, а
на смерть", --  а  самец  следил за ними  безо  всякого интереса  и  даже не
подумал  принять  чью-либо  сторону.  В  конце  концов новая  самка улетела,
побежденная "законной"  супругой,  а  самец после смены жен  продолжил  свои
занятия по устройству гнезда  с  того самого места, где его прервал поединок
соперниц.  Он  не проявил  никаких признаков  того,  что  вообще заметил эту
двойную замену одной супруги на другую. Как это не похоже на легенду о суде!
Если  бы  аист  застал  свою  супругу  на месте  преступления с  соседом  на
ближайшей крыше -- он, по всей вероятности, просто не смог бы ее узнать.
     Точно так же,  как у  аистов, обстоит  дело и у кваквы,  но отнюдь не у
всех  цапель  вообще. Отто Кених доказал,  что среди них есть много видов, у
которых супруги, без  всяких сомнений, узнают друг  друга персонально и даже
вдали  от  гнезда  держатся  до  какой-то  степени  вместе.  Квакву  я  знаю
достаточно   хорошо.  В  течение  многих  лет  я  наблюдал  за  искусственно
организованной колонией свободных птиц этого вида, так что видел вблизи и до
мельчайших  подробностей, как у них образуются пары,  как они строят гнезда,
как  высиживают и  выращивают  птенцов.  Когда супруги,  составляющие  пару,
встречались на  нейтральной территории,  т.е. на некотором  расстоянии от их
общего гнездового участка, -- ловили они рыбу в пруду или кормились на лугу,
расположенном примерно в 100 метрах от дерева-гнездовья, -- не было никаких,
абсолютно  никаких признаков того,  что птицы знают друг друга.  Они так  же
яростно отгоняли  друг  друга  от хорошего  рыбного  места, так  же  яростно
дрались из-за разбросанного мною корма, как любые кваквы, между которыми нет
никаких отношений.  Они никогда не  летали вместе. Объединение птиц в  более
или  менее  крупную стаю, когда  в  густых вечерних  сумерках кваквы улетали
рыбачить  на  Дунай,  носило характер типично анонимного  сообщества. Так же
анонимна и организация их гнездовья, которое коренным образом  отличается от
строго  замкнутого  круга  друзей  в колонии  галок. Каждая кваква,  готовая
весной к продолжению рода, устраивает свое гнездо хоть не слишком близко, но
возле  гнезда  другой. Создается  впечатление,  что  птице  нужна  "здоровая
злость" по отношению к враждебному соседу, что без  этого ей было бы труднее
выполнять  родительский  долг.   Наименьшие   размеры   гнездового   участка
определяются тем, как далеко достают  клювы ближайших  соседей при вытянутых
шеях,  т.е. точно так же,  как  у олушей или  как при размещении скворцов на
проводе.  Таким образом,  центры двух  гнезд никогда  не могут располагаться
ближе, чем на расстоянии двойной досягаемости. У цапель шеи длинные, так что
дистанция получается вполне приличной.
     Знают ли соседи друг друга  -- этого  я с уверенностью сказать не могу.
Однако  я   никогда  не   замечал,  чтобы  какая-нибудь  кваква  привыкла  к
приближению определенного сородича, которому приходилось проходить мимо,  по
дороге к  своему  собственному гнезду.  Казалось  бы, после сотни повторений
одного и того же события эта глупая скотина должна наконец  сообразить,  что
ее сосед -- испуганный, с прижатыми  перьями, выражающими  что угодно, но уж
никак не воинственные намерения, --  хочет только "проскочить  поскорее". Но
кваква никогда не научается понимать, что у соседа есть свое гнездо и потому
он совершенно не опасен. Не  понимает  -- и не  делает никакой разницы между
этим соседом и совершенно чужим пришельцем, замыслившим завоевание  участка.
Даже  наблюдатель,  не  слишком склонный  очеловечивать  поведение животных,
часто не может удержаться от злости  на беспрерывные резкие вопли и яростный
стук клювов, которые то и дело раздаются в колонии кваквы, в любой час дня и
ночи, круглые  сутки. Казалось  бы, можно легко обойтись без  этой  ненужной
траты  энергии, поскольку  кваквы  в  принципе  могут  узнавать  друг  друга
индивидуально.  Совсем  маленькие  птенцы одного выводка еще в  гнезде знают
друг  друга,   совершенно  безошибочно  и  прямо-таки  яростно  нападают  на
подсаженного к  ним чужого птенца, даже если он в точности того же возраста.
Вылетев  из  гнезда, они  тоже  довольно долго держатся вместе, ищут  друг у
друга защиты  и в случае нападения обороняются  плотной фалангой. Тем  более
странно,  что взрослая птица, сидящая  на гнезде, никогда не ведет себя так,
"как  если  бы  она  знала",  что  ее  соседка  -- сама вполне  обеспеченная
домовладелица, у которой наверняка нет никаких завоевательских намерений.
     Можно спросить, почему же все-таки кваква  до сих пор не "додумалась до
открытия",  лежащего  на  самой  поверхности,   и  не   использовала   своей
способности  узнавать  сородичей  для  избирательного  привыкания к соседям,
избавив  себя тем самым от невероятного количества волнений и энергетических
затрат?  Ответить  на  этот вопрос  трудно,  но по-видимому  он  и поставлен
неверно. В природе существует не только целесообразное для сохранения видов,
но и все не настолько нецелесообразное, чтобы повредить существованию вида.
     Чему не научилась  кваква, --  привыкать  к соседу, о котором известно,
что  он не замышляет нападения, и за счет этого избегать ненужных проявлений
агрессии, -- в том значительно преуспела  одна из рыб: одна из уже известной
нам своими рыбьими рекордами группы цихлид. В североафриканском оазисе Гафза
живет маленький  хаплохромис,  о  социальном  поведении которого  мы  узнали
благодаря  основательнейшим  наблюдениям  Росла  Киршхофера  в  естественных
условиях. Самцы строят там тесную колонию "гнезд", лучше сказать -- ямок для
икры.
     Самки лишь выметывают икру в эти гнезда, а затем -- как только самцы ее
оплодотворят -- забирают ее  в  рот и уплывают на другое  место, на  богатое
растительностью мелководье возле берега, где они будут выращивать молодь.
     Крошечный  участок каждого из самцов бывает почти целиком занят икряной
ямкой,  которую  рыбка выгрызает ртом и выметает хвостовым плавником. Каждый
самец  каждую  плывущую  мимо  самку  старается   приманить   к  своей  ямке
определенными  Ритуализованными  действиями  ухаживания  и  так   называемым
указывающим  плаванием.  За этой  деятельностью  они  проводят большую часть
года; не исключено даже,  что они постоянно  пребывают на нерестилище. Нет и
никаких  оснований  предполагать, что они  часто меняют свои участки.  Таким
образом, каждый имеет  достаточно времени,  чтобы основательно познакомиться
со своими соседями; а уже давно установлено, что  цихлиды вполне способны на
это. Доктор Киршхофер не испугался чудовищной работы -- выловить всех самцов
такой колонии и индивидуально  обозначить каждого из них. И тогда оказалось,
что каждый  самец, на самом  деле, совершенно  точно знает  хозяев  соседних
участков и  мирно сносит их присутствие рядом с собою, но тотчас  же яростно
нападает на  каждого чужака, стоит  лишь тому  направиться, даже  издали,  в
сторону его икряной ямки.
     Такая готовность к миру у самцов хаплохромисов из Гафзы, основанная на
     индивидуальном  узнавании  сородичей,  еще  не  является той  дружеской
связью,
     которой  мы  будем  заниматься в  11-й  главе.  Ведь  у  этих  рыб  еще
отсутствует пространственное притяжение между отдельными животными,
     персонально  знающимим  друг  друга,  котороеприводит  к их постоянному
совместному пребыванию;  а  именно  оно  и  является  объективным  признаком
дружбы.  Однако в силовом  поле, в котором взаимное  отталкивание постоянно.
Всякое   уменьшение   отталкивания   между   двумя  объектами  имеет   такие
последствия. которые  невозможно  отличить от  последствий притяжения Иеще в
одном "Пакт ненападения" соседей у самцов-хаплохромисов  похож  на настоящую
дружбу:   как   ослабление  агрессивного   отталкивания,   так   и  усиление
дружественного  притяжения зависят  от степени  знакомства  соответствующуих
существ. Избирательное привыкание ко всем стимулам,
     исходящим от персонально знакомого сородича, очевидно, являеися
     предпосылкой  возникновения  любых  личных  связей  и  ,   пожалуй,  их
предвестником  в  эволюционном  развитии   социального   поведения.  Простое
знакомство с  сородичем затормаживает  агрессивность и у человека  (конечно,
лишь в общем и при прочих равных); что лучше всего
     наблюдается в железнодорожном вагоне. Кстати, это наилучшее место и
     для  изучения  отталкивающего  действия  внутривидовой  агрессии  и  ее
функции в разграничении пространства. Все способы поведения, какие
     служат в  этой  ситуации  отталкиванию  территориальных  конкурентов  и
пришельцев -- пальто и сумки на  соседних свободных  местах, вытянутые ноги,
симуляция отвратительного храпа и  т.д. и т.д.,  -- все  это бывает обращено
исключительно против совершенно незнакомых людей и мгновенно пропадает, едва
вновь появившийся окажется хоть в малейшей мере "своим".

Записан
Вика
Опытный
*
Offline Offline

Пол: Женский
Откуда: Санкт-Петербург - Воронеж
Сообщений: 7886


Просмотр профиля
« Ответ #23 : 21:50:59 05.04.2011 »

    10.КРЫСЫ


     Где дьявол праздник свой справляет,
     Он ярость партий распаляет --
     И ужас потрясает мир.
     Гете

     Существует тип социальной  организации, характеризующийся  такой формой
агрессии, с  которой мы еще не встречались, а именно -- коллективной борьбой
одного сообщества против другого. Я постараюсь
     показать,  что  нарушения именно этой,  социальной формы  внутривидовой
агрессии в самую первую  очередь  играют  роль "Зла",  в собственном  смысле
этого слова. Именно поэтому социальная организация  такого рода представляет
собой  модель,  на которой  наглядно  проявляются некоторые  из  опасностей,
угрожающих нам самим.  В своем  поведении с  членами собственного сообщества
животные, о которых пойдет речь, являются  истинным образцом всех социальных
добродетелей. Но  они превращаются в настоящих извергов, когда им приходится
иметь дело  с членом любого  другого  сообщества,  кроме  своего. Сообщества
такого типа  всегда слишком  многочисленны  для того,  чтобы каждое животное
могло персонально знать всех остальных; принадлежность
     к определенной группе узнается по определенному запаху, свойствен  ному
всем ее членам.
     Про  общественных насекомых с давних пор известно,  что  их сообщества,
зачастую насчитывающие до нескольких миллионов членов, по сути дела являются
семьями,  поскольку состоят из потомков  одной-единственной самки  или одной
пары,  основавшей  колонию.  Давно  известно и то,  что  у  пчел, термитов и
муравьев  члены такой  гигантской  семьи  узнают  друг друга по характерному
запаху  улья   --  или  соответственно  муравейника   --   и  что  неизбежно
смертоубийство,если, скажем, член чужой колонии по ошибке забредет не в свое
гнездо  или  если   экспериментатор-человек  поставит   бесчеловечный  опыт,
перемешав две колонии.
     Насколько  я  знаю,  только  с  1950-го  года  стало  известно,  что  у
млекопитающих  --  а именно у грызунов --  тоже существуют гигантские семьи,
которые ведут  себя  точно  так  же  .  Это  важное открытие  сделали  почти
одновременно   и  совершенно  независимо  друг  от  друга  Ф.Штайнигер  и  и
Эйбл-Эйбесфельдт; один на серых крысах, а другой на домовых мышах.
     Эйбл,  который  в  то  время   еще  работал  на  биологической  станции
Вильхельминенберг  у  Отто  Кенига,  следовал   здравому   принципу  жить  в
максимально близком контакте с изучаемыми животными; мышей, бегавших по  его
бараку, он не только не преследовал, но регулярно  подкармливал  и вел  себя
так спокойно и  осторожно, что  в конце концов совершенно приручил  их и мог
без  помех наблюдать за ними в  непосредственной близости. Однажды случилось
так, что  раскрылась  большая  клетка, в  которой Эйбл  держал  целую партию
крупных темных лабораторных мышей, довольно  близких к диким. Как только эти
животные  отважились выбраться  из клетки  и забегали по комнате --  местные
дикие мыши тотчас напали  на них, прямо-таки с  беспримерной яростью, и лишь
после  тяжелой  борьбы  им  удалось  вернуться под  надежную  защиту прежней
тюрьмы. Ее они обороняли успешно, хотя дикие домовые мыши пытались ворваться
и туда.
     Штайнигер  помещал серых  крыс,  пойманных  в разных местах, в  большом
вольере, где животным были предоставлены совершенно естественные условия.  С
самого начала отдельные животные, казалось, боялись друг друга.
     Нападать им не хотелось.  Тем  не  менее  иногда доходило до  серьезной
грызни, когда животные встречались случайно, особенно если двух из них гнали
вдоль ограждения друг другу навстречу,  так что они сталкивались  на больших
скоростях. По-настоящему агрессивными они стали только  тогда, когда  начали
привыкать и  делить территории. Одновременно  началось  и образование пар из
незнакомых  друг  другу крыс, найденных в разных местах.  Если  одновременно
возникало несколько  пар,  то следовавшие за этим схватки могли продолжаться
очень долго; если же одна  пара создавалась раньше, то тирания  объединенных
сил обоих супругов настоль со  подавляла несчастных  соседей, что дальнейшее
образование пар было парализовано.
     Одиночные крысы явно понижались в ранге, и отныне пара  преследовала их
беспрерывно. Даже  в  загоне площадью 64  квадратных  метра такой  паре было
достаточно двухтрех недель,  чтобы доконать всех остальных  обитателей, т.е.
10-15 сильных взрослых крыс.
     Оба супруга  победоносной  пары  были  одинаково жестоки к  побежденным
сородичам, хотя было очевидно, что он  предпочитает терзать самцов, а она --
самок. Побежденные  крысы почти не защищались,  отчаянно пытались убежать и,
доведенные до  крайности, бросались  туда, ще крысам  удается найти спасение
очень   редко,  --  вверх.  Вместо  сильных,  здоровых   животных  Штайнигер
неоднократно  видел израненных, измученных  крыс,  которые  средь  бела дня,
совершенно  открыто,  сидели  высоко на  кустах  или  на  деревьях  --  явно
заблудшие, чужие на  участке.  Ранения  у  них располагались в  основном  на
задней  части спины и на хвосте,  где преследователь мог достать убегавшего.
Они редко  умирали  легкой смертью в результате внезапной глубокой  раны или
сильной потери крови. Чаще смерть была  результатом сепсиса, особенно от тех
укусов,  которые повреждали брюшину.  Но больше  всего животные  погибали от
общего  истощения  и нервного перенапряжения, которое приводило  к истощению
надпочечников.
     Особенно  действенный  и коварный метод умерщвления сородичей Штайнигер
наблюдал  у  некоторых самок, превратившихся  в  настоящих  профессиональных
убийц. "Они медленно подкрадываются, -- пишет он, --  затем внезапно прыгают
и наносят ничего не подозревающей жертве, которая, например, ест у кормушки,
укус в  шею сбоку,  чрезвычайно  часто задевающий сонную артерию. По большей
части  все  это  длится считаные секунды. Как правило, смертельно  укушенное
животное  гибнет от внутренних  кровоизлияний,  которые  обнаруживаются  под
кожей или в полостях тела".
     Наблюдая  кровавые трагедии,  приводящие в  конце  концов  к  тому, что
оставшаяся пара крыс завладевает всем вольером, трудно  представить себе  то
сообщество, которое скоро,  oчень скоро образуется из  потомков победоносных
убийц. Миролюбие,  даже  нежность,  которые отличают отношение млекопитающих
матерей к своим детям, у  крыс свойственны не только отцам, но и дедушкам, а
также всевозможным дядюшкам,  тетушкам, двоюродным бабушкам и т.д. и т.д. --
не знаю, до какой степени родства. Матери приносят все свои выводки в одно и
то же гнездо, и  вряд  ли можно предположить,  что каждая  из  них заботится
только о собственных детях. Серьезных схваток внутри этой  гигантской  семьи
не бывает никогда,  даже если в ней  насчитываются десятки  животных. Даже в
волчьих  стаях, члены которых так  учтивы друг с другом, звери высшего ранга
едят  общую добычу  первыми. В крысиной стае  иерархии  не существует.  Стая
сплоченно  нападает  на крупную добычу,  и  более  сильные  ее  члены вносят
больший вклад в победу. Но затем -- я цитирую Штайнигера дословно -- "именно
меньшие животные ведут себя наиболее свободно; большие добровольно подбирают
объедки  меньших. Так же  и  при  размножении: во всех смыслах  более резвые
животные, выросшие лишь наполовину или на три четверти, опережают  взрослых.
Молодые имеют все права, и даже сильнейший из старых не оспаривает их".
     Внутри стаи не  бывает серьезной борьбы;  в  крайнем  случае  -- мелкие
трения, которые  разрешаются ударами передней  лапки или наступанием задней,
но укусами  никогда.  Внутри стаи  не  существует  индивидуальной дистанции;
напротив, крысы -- по Хедигеру -- "контактные животные": они охотно касаются
друг друга.  Церемония  дружелюбной  готовности  к  контакту  состоит в  так
называемом  подползании,  которое  особенно  часто  наблюдается  у   молодых
животных, в то время как более крупные чаще выражают свою симпатию к меньшим
-- наползанием.  Интересно, что излишняя  назойливость  в таких  проявлениях
дружбы  является  наиболее частым поводом к  безобидным ссорам внутри семьи.
Если взрослому зверьку, занятому едой, молодой чересчур надоедает  своим под
-- или наползанием, то первый  обороняется: бьет второго передней лапкой или
наступает  на него задней.  Ревность  или жадность в еде  почти  никогда  не
бывают причиной подобных действий.
     Внутри  стаи  действует быстрая передача новостей  на  основе  передачи
настроений, а также -- что важнее всего -- сохранение однажды приобретенного
опыта и передача  его  потомству. Если крысы  находят  новую, до  тех пор не
знакомую  им еду, то -- по наблюдениям Штайнигера -- в  большинстве  случаев
первый зверек, нашедший ее, решает, будет семья ее есть или нет. "Стоит лишь
нескольким  животным из стаи наткнуться на приманку и не взять ее -- ни один
из членов стаи к ней больше не подойдет. Если же первые не берут отравленную
приманку, то они метят ее мочой или калом. Хотя поднимать кал  наверх должно
быть  крайне неудобно, однако на  высоко расположенной  приманке часто можно
обнаружить  помет". Но что самое поразительное  -- знание опасности какой-то
определенной  приманки  передается  из  поколения  в  поколение   и  надолго
переживает ту особь,  которая  имела какие-то неприятности, связанные с этой
приманкой.  Трудность  по-настоящему  успешной  борьбы  с  серой  крысой  --
наиболее успешным биологическим противником человека -- состоит прежде всего
в том, что крыса  пользуется теми же  методами, что и  человек: традиционной
передачей опыта и его распространением внутри тесно сплоченного сообщества.
     Серьезная   грызня   между  крысами,  принадлежащими  к   одной  семье,
происходит лишь в  одном-единственном случае, многозначительном и интересном
во   многих  отношениях,  а  именно  --  когда  присутствует  чужая   крыса,
пробудившая внутривидовую, внутрисемейную агрессивность.
     То,  что  делают  крысы,  когда  на  их  участок попадает  член  чужого
крысиного клана -- или подсаживается экспериментатором, -- это одна из самых
впечатляющих,  ужасных  и  отвратительных  вещей,  какие  можно наблюдать  у
животных. Чужая крыса может бегать  с минуту или даже больше, не  подозревая
об  ужасной  судьбе,  которая  ее ожидает, и  столь же  долго  местные могут
заниматься  своими обычными делами, --  до  тех пор, пока  наконец  чужая не
приблизится к одной из них настолько, что та учует чужую.
     Тогда она вздрагивает, как от электрического  удара, и в одно мгновение
вся колония оказывается поднятой по тревоге посредством передачи настроения,
которая у серых  крыс  осуществляется лишь  выразительными движениями,  а  у
черных   --   еще  и   резким,  сатанински-пронзительным   криком,   который
подхватывают  все члены  стаи, услышавшие его.  От возбуждения  у них  глаза
вылезают из орбит, шерсть встает дыбом, -- и крысы начинают  охоту на крысу.
Они приходят в такую ярость, что если  две из  них натыкаются друг на друга,
то в первый  момент  обязательно с ожесточением кусаются.  "Они  сражаются в
течение  трех-пяти  секунд, --  сообщает  Штайнигер,  -- затем  основательно
обнюхивают друг друга, сильно вытянув шеи, и мирно расходятся. В день травли
чужой  крысы  все  члены  стаи  относятся   друг   к  другу   раздраженно  и
недоверчиво". Очевидно, что  члены  крысиного  клана  узнают  друг  друга не
персонально,  как, скажем,  галки,  гуси или обезьяны,  а по общему  запаху,
точно так же, как пчелы и другие общественные насекомые.
     Как  и  у  этих насекомых,  можно  в  эксперименте  поставить на  члена
крысиной стаи штамп ненавистного чужака, и наоборот -- с помощью специальных
мер придать  чужой крысе запах  стаи. Когда Эйбл  брал животное  из крысиной
колонии и  пересаживал его в другой вольер, то  уже через несколько дней при
возвращении в  прежний загон стая встречала его как чужого. Если же вместе с
крысой он брал из загона почву, хворост и т.д. и помещал все это на пустое и
чистое стеклянное основание,  так  что  изолированный зверек получал с собой
приданое из таких вещей, которые позволяли ему сохранить на себе запах стаи,
то такого зверька безоговорочно признавали членом стаи даже после отсутствия
в течение недель.
     Поистине душераздирающей была участь  одной черной крысы,  которую Эйбл
отсадил от стаи первым из описанных способов, а затем вернул в  загон в моем
присутствии. Этот зверек очевидно не забыл запах своей стаи, но не знал, что
сам  он пахнет  по-другому.  Поэтому, будучи перенесен в  прежнее  место, он
чувствовал себя совершенно надежно, он был дома, так что свирепые  укусы его
прежних друзей были для него совершенно  неожиданны.  Даже  после нескольких
серьезных ранений он  все  еще не пугался и не пытался  отчаянно бежать, как
это  делают действительно  чужие  крысы после первой же встречи с нападающим
членом местного  клана. Спешу  успокоить мягкосердечного  читателя,  сообщив
ему, что в том случае мы  не стали  дожидаться печального конца,  а посадили
подопытного зверька в родной загон под защиту маленькой проволочной клетки и
держали его там  до тех пор, пока он не возобновил свой "запах-паспорт" и не
был снова принят в стаю.
     Без такого  сентиментального вмешательства жребий чужой  крысы поистине
ужасен. Самое лучшее, что  с  ней может произойти, -- ее сразит насмерть шок
безмерного ужаса; С. А. Барнетт наблюдал единичные случаи такого рода. Иначе
же сородичи  медленно  растерзают ее.  Редко  можно так  отчетливо видеть  у
животного  отчаяние,  панический  страх  --   и   в  то   же   время  знание
неотвратимости ужасной смерти, как у такой крысы, готовой к тому,  что крысы
ее казнят: она больше не защищается! Невольно напрашивается сравнение такого
поведения  с другим  --  когда  она  встречает  угрозу  со стороны  крупного
хищника,  загнавшего ее в угол, и у нее  не больше  шансов спастись от него,
чем  от  крыс   чужой  стаи.  Однако  подавляюще  превосходящему  врагу  она
противопоставляет смертельно-мужественную самозащиту, лучшую из всех оборон,
какие  бывают на  свете, --  атаку.  Кому в  лицо когда-нибудь бросалась,  с
пронзительным боевым кличем своего вида, загнанная в угол серая крыса -- тот
поймет, что я имею в виду.
     Для чего же нужна  эта  партийная ненависть между  стаями  крыс?  Какая
задача сохранения вида породила такое поведение? Так вот, самое ужасное -- и
для нас, людей, в высшей степени тревожное -- состоит в том, что эти добрые,
старые  дарвинистские  рассуждения  применимы  только  там,  где  существует
какая-то  внешняя,  из  окружающих  условий  исходящая  причина,  которая  и
производит   такой   выбор.  Только   в   этом   случае   отбор   вызывается
приспособлением. Однако там, где отбор производится соперничеством сородичей
самим  по себе, -- там существует, как мы уже знаем, огромная опасность, что
сородичи  в  слепой конкуренции  загонят  друг друга  в самые темные  тупики
эволюции. Ранее  мы  познакомились с  двумя  примерами  таких  ложных  путей
развития; это были крылья аргус-фазана и темп работы в западной цивилизации.
Таким  образом,  вполне  вероятно, что  партийная  ненависть  между  стаями,
царящая у крыс, -- это  на самом деле лишь "изобретение дьявола", совершенно
ненужное виду.
     С другой стороны, нельзя исключить  и того, что действовали -- и сейчас
действуют -- какие-то еще неизвестные  факторы  внешнего мира.  Но  одно  мы
можем  утверждать  наверняка:  борьба  между   стаями   не   выполняет   тех
видосохраняющих  функций внутривидовой агрессии, о которых мы уже знаем  и о
необходимости  которых  мы  говорили в  3-й  главе. Эта борьба не служит  ни
пространственному распределению, ни  отбору сильнейших защитников  семьи, --
ими, как  мы видели, редко бывают отцы потомства, -- ни какой-либо другой из
перечисленных  в  3-й  главе  функций.   Кроме  того,  вполне  понятно,  что
постоянное состояние  войны, в котором находятся  все  соседние семьи  крыс,
должно  оказывать   очень  сильное  селекционное  давление   в  сторону  все
возрастающей боеготовности и что стая, которая хоть самую малость отстанет в
этом  от  своих  соседей,  будет  очень  быстро  истреблена.  Возможно,  что
естественный   отбор  назначил  премию   максимально  многочисленной  семье.
Поскольку  ее  члены, безусловно,  помогают друг другу в борьбе с чужими, --
небольшая стая наверняка  проигрывает более крупной. Штайнигер  обнаружил на
маленьком  острове  Нордероог в Северном море, что  несколько  крысиных стай
поделили землю, оставив  между собой полосы ничьей  земли, "no rat's  land",
шириной примерно в 50 метров, в пределах которых идет постоянная  война. Так
как  фронт  обороны  для  малочисленной  популяции бывает  более растянутым,
нежели  для  более крупной, то первая  оказывается в  невыгодном  положении.
Напрашивается  мысль,  что  на  каждом  таком  островке будет оставаться все
меньше  и  меньше  крысиных  популяций,  а  выжившие будут  становиться  все
многочисленнее  и  кровожаднее, так как Премия Отбора назначена за  усиление
партийной злобы. Про  исследователя,  который всегда помнит об угрозе гибели
человечества,  можно  сказать  в  точности  то  же,  что  говорит в погребке
Ауэрбаха Альтмайер о Зибеле: "В несчастье  тих и  кроток он: сравнил  себя с
распухшей крысой -- и полным сходством поражен".

Записан
Вика
Опытный
*
Offline Offline

Пол: Женский
Откуда: Санкт-Петербург - Воронеж
Сообщений: 7886


Просмотр профиля
« Ответ #24 : 21:51:45 05.04.2011 »

      11. СОЮЗ


     Мой страх пропал -- плечо к плечу с тобой
     Я брошу вызов моему столетью.
     Шиллер

     В  тех  различных  типах социальной  организации, которые  я  описал  в
предыдущих главах, связи между отдельными  существами  совершенно  не  носят
личного характера. Почти любая  особь равноценно заменяет другую как элемент
над-индивидуального сообщества. Первый проблеск личных отношений мы видели у
оседлых  самцов хаплохромисов из  Гафзы, которые заключают с соседями пакт о
ненападении и бывают агрессивны только с чужими. Однако при этом проявляется
лишь пассивная терпимость по  отношению  к  хорошо знакомому соседу.  Еще не
действует никакая  притягательная сила, которая  побуждала  бы следовать  за
партнером, если он поплыл куда-то, или ради него  оставаться  на месте, если
он остается, или же активно искать его, если он исчез.
     Однако именно такое  поведение характеризует ту объективно  определимую
личную связь, которая  является предметом  данной главы и  которую я  буду в
дальнейшем  называть союзом или узами. Совокупность существ, связанную этими
узами, можно обозначить термином группа. Таким образом,4 группа определяется
тем,  что  она -- как и анонимная  стая  -- объединяется  реакциями, которые
вызывают друг у  друга ее члены; однако, в  отличие от  безличных сообществ,
групповые объединяющие  реакции  тесно  связаны с  индивидуальностью  членов
группы.
     Как и пакт  о  взаимной терпимости  у  хаплохромисов  Гафзы,  настоящее
группообразование   имеет   предпосылкой   способность  отдельных   животных
избирательно  реагировать   на  индивидуальность  других  членов  группы.  У
хаплохромиса, который на  одном  и  том же месте, на своей  гнездовой  ямке,
по-разному реагирует на  соседей и на чужих, -- в процесс этого специального
привыкания вовлечен целый ряд побочных обстоятельств. Это еще вопрос, как он
стал  бы  обходиться  с  привычным соседом,  если  бы  оба вдруг оказались в
непривычном месте.  Настоящее же группообразование  характеризуется как  раз
своей независимостью  от места. Роль,  которую каждый  член группы  играет в
жизни каждого другого, остается  одной  и той  же  в поразительном множестве
самых  различных   внешних  ситуаций;   одним  словом,  предпосылкой  любого
группообразования  является   персональное  узнавание   партнеров   в  любых
возможных обстоятельствах. Таким  образом, образование группы не может  быть
основано  только на врожденных реакциях,  как это  почти  всеща  бывает  при
образовании анонимных  стай.  Само собой разумеется,  что  знание  партнеров
должно быть усвоено индивидуально.
     Рассматривая образ жизни животных в восходящем ряду от  более простых к
более сложным, мы впервыевстречаем группообразование (в только что
     определенном  смысле  слова)  у  высших  костистых  рыб,  точнее  --  у
иглоперых; а среди них, конкретно, у цихлид и других сравнительно  близких к
ним окуневых, таких, как рыбы-ангелы, рыбы-бабочки и <демуазели>. Эти три
     группы морских рыб нам уже знакомы по первой главе, причем -- что здесь
весьма важно  --  как  существа  с  особенно высоким  уровнем внутриви довой
агрессии. Только  что, говоря об анонимном стаеобразовании, я  категорически
заявил, что эта широчайше распространенная и древнейшая
     форма сообщества не происходит из семьи, из единства родителей и детей,
     в  отличие   от   драчливых  крысиных  кланов  и   стай  многих  других
млекопитающих.  В  несколько ином  смысле,  эволюционной  пра-формой  личных
связей и группообразования, вне  всяких сомнений, является  объединение пар,
сообща
     заботящихся  о  потомстве.  Хотя из такой  пары,  как  известно,  легко
возникает семья, -- связи, о  которых  идет  речь  сейчас,  это нечто совсем
иное.
     Прежде всего посмотрим,  как возникают эти  связи  у  цихлид, достойных
благодарности за преподанные нам уроки.
     Когда наблюдатель, знающий животных и досконально понимающий их
     выразительные  движения,  следит  за всемиранее  описанными  событиями,
которые приводят у цихлид к образованию разнополой  пары, -- ему может стать
не спокойно, даже страшно от того, насколько злы по отношению друг
     к другу будущие  супруги. Раз за разом они почти что набрасываются друг
на
     друга, и эта опасная вспышка агрессивности едва затормаживается, чтобы
     дело  не  дошло  до  убийства.  Такое  опасение  вовсе  не основано  на
неправильной  интерпретации  выразительных  движений   рыб:каждый   практик,
разводящий рыбок,  знает, насколько опасно  сажать  в один аквариум самца  и
самку цихлид, и как быстро появляются трупы, если не следить
     за  парой  постоянно.  В естественных  условиях привыкание  значительно
способствует прекращению борьбы  между  будущими новобрачными.  Естественные
условия воспроизводятся в аквариуме наилучшим образом,
     если в  максимально  возможную  емкость  поместить  несколько  мальков,
которые  с самого начала  вполне уживчивы,  чтобы  они  росли вместе.  Тогда
образование  пар  происходит  таким  образом,  что  при  достижении  половой
зрелости  какая-то  рыбка, как правило самец,  захватывает  себе  участок  и
прогоняет   из   него  всех  остальных.  Когда  позднее  какая-нибудь  самка
становится готовой  к спариванию  --  она осторожно приближается к владельцу
участка; он нападает на нее, -- поначалу вполне серьезно, -- она,
     поскольку признает главенство самца, отвечает на это уже описанным
     способом:  так называемым  чопорным  поведением, состоящим, как мы  уже
знаем, из элементов, которые частью происходят из стремления к спариванию, а
частью  --  из  стремления  к бегству.  Если  самец,  несмотря  на очевидное
тормозящее агрессию действие этих жестов, ведет себя слишком
     агрессивно, то самка может на какое-то время удалиться из его владений.
Однако рано или поздно она возвращается. Это повторяется в течение какого-то
промежутка времени -- разной продолжительности -- до тех пор,
     пока оба они настолько привыкают к присутствию партнера, что неизбежно
     исходящие от него стимулы, вызывающие агрессию, значительно теряют свою
действенность. Как и во многих подобных случаях специального привыкания,
     здесь в этот  процесс первоначально  вовлечены  все  случайные побочные
обстоятельства общей ситуации, к которой животное привыкает наконец в
     целом. И вменение любого из этих обстоятельств неизбежно влечет и собой
нарушение общего действия  всей привычки. Особенно  это  относится к  началу
мирной  совместной  жизни;  так,  первоначально  партнер  должен  появляться
привычным путем, с  привычной стороны,  освещение должно быть таким же,  как
всегда, и т.д. и т.д., -- в противном случае каждая рыба воспринимает другую
как вызывающего агрессию пришельца. В это время пересадка в  другой аквариум
может совершенно  разрушить пару. С упрочением  знакомства  связь  партнеров
становится все более независимой от фона, на  котором она развивается;  этот
процесс   выделения   главного   хорошо   известен   гештальт-психологам   и
исследователям  условного  рефлекса. В конце  концов  связь между партнерами
становится настолько независимой от побочных условий, что можно пересаживать
пары, даже транспортировать их  на  значительное  расстояние, и  их  узы  не
рвутся. В крайнем случае при этом старые пары "реградируют" к ранней стадии,
т.е.  у них снова  начинаются церемонии ухаживания  и  примирения, которые у
супругов, долго состоящих в браке, давно уже исчезли из повседневной рутины.
     Если  образование пары происходит без помех, то  у самца постепенно все
больше  и  больше выходит на передний  план сексуальное поведение. Оно может
быть примешано  уже  к самым первым, вполне  серьезным нападениям  на самку;
теперь  же сексуальные проявления  начинают преобладать в смысле  частоты  и
интенсивности, но при этом выразительные движения агрессии не исчезают.
     Что  исчезает  очень  быстро  -- это  готовность  самки  к бегству,  ее
"покорность".  Выразительные движения  страха  --  или, точнее, готовности к
бегству -- с укреплением пары исчезают у самки все больше и больше; зачастую
это происходит  настолько быстро,  что  при  первых  своих  наблюдениях  над
цихлидами я  вообще  не заметил этих движений и целый год был уверен, что  у
этих  рыб не  существует  иерархических  отношений  между супругами.  Мы уже
знаем, какую  роль в действительности играет иерархия при взаимном узнавании
полов. Она латентно сохраняется и тогда, когда самка окончательно прекращает
выполнение  своих жестов покорности перед супругом.  Лишь в  редких случаях,
если старая пара вдруг рассорится, -- самка вспоминает эти жесты.
     Поначалу  пугливая  и  покорная  самка   своим  страхом   лишает  самца
возможности проявить какое  бы то ни было торможение агрессивного поведения.
Внезапно ее застенчивость  проходит,  и она  дерзко  и  заносчиво появляется
прямо  посреди владений  своего супруга  -- с  расправленными плавниками,  в
самой внушительной позе и в роскошном наряде, который у  этих видов почти не
отличается  от наряда  самца.  Как  и следовало  ожидать,  самец приходит  в
ярость,  ибо  ситуация,  преподнесенная ему  красующейся супругой, неизбежно
несет  в  себе  ключевой  раздражитель,  включающий  боевое  поведение,  уже
известный нам из анализа стимулов. Итак, самец  бросается на свою даму, тоже
принимает позу  угрозы развернутым  боком,  и какую-то долю секунды кажется,
что он  ее  вот-вот уничтожит,  --  и  тут происходит  то, что побудило меня
писать эту книгу. Самец,  угрожая самке, задерживается  лишь на долю секунды
или не задерживается вовсе: он не может ждать, он слишком возбужден, так что
практически сразу начинает  яростную атаку...  Но не на  свою самку, а -- на
волосок  от нее, мимо -- на  какого-нибудь другого  сородича. В естественных
условиях этим другим оказывается, как правило, ближайший сосед.
     Это  -- классический  пример явления, которое мы с Тинбергеном называем
переориентированным действием.
     Оно определяется тем, что некоторое действие вызывается  каким-то одним
объектом, но на этот объект испускает  и тормозящие стимулы, -- и потому оно
направляется на другой объект, как будто он и был причиной данного действия.
Так, например, человек, рассердившийся на  другого, скорее ударит кулаком по
столу, чем того  по лицу,  --  как раз потому, что такое действие тормозится
определенными  запретами,  а  ярость требует  выхода, как  лава  в  вулкане.
Большинство  известных  случаев  переориентированного  действия  относится к
агрессивному   поведению,    которое    провоцируется   каким-то   объектом,
одновременно вызывающим  страх.  На  этом специфическом случае,  который  он
назвал "реакцией  велосипедиста", Б.  Гржимек впервые распознал и описал сам
принцип переориентирования. В качестве "велосипедиста" здесь годится  любой,
кто гнет  спину кверху и давит ногами книзу.  Особенно отчетливо проявляется
механизм такого поведения в тех случаях, когда животное нападает  на предмет
своей  ярости  с  некоторого  расстояния;  затем,  приблизившись,  замечает,
насколько тот страшен; и  тогда -- поскольку оно не  может  затормозить  уже
заведенную  машину  нападения  --  изливает  свою  ярость   на  какое-нибудь
безобидное существо, случайно оказавшееся рядом.
     Разумеется,    существует    бесчисленное    множество    других   форм
переориентированного  действия;  они  могут  возникать  в  результате  самых
различных сочетаний соперничающих побуждений. Особый случай с самцом цихлиды
важен для нашей темы потому, что аналогичные явления  играют решающую роль в
семейной  и  общественной жизни  очень  многих высших  животных  и человека.
Очевидно,   в  царстве   позвоночных  неоднократно  и   независимо  делалось
"открытие",  что  агрессия,  вызываемая  партнером,  может  быть  не  только
подавлена, но и использована для борьбы с враждебными соседями.
     Предотвращение  нежелательной  агрессии,  вызываемой  партнером,  и  ее
канализация  в  желательном  направлении  --  на  соседа  по  участку  --  в
наблюдавшемся и драматично описанном случае с самцом цихлиды, конечно же, не
является  таким изобретением данного критического  момента, которое животное
может  сделать,  а  может   и  не  сделать.  Напротив  --  оно  давным-давно
ритуализовано и  превратилось в неотъемлемый  инстинктивный  атрибут данного
вида. Все, что мы узнали в 5-й главе о  процессе ритуализации, служит прежде
всего пониманию факта, что из переориентированного действия может возникнуть
жесткий ритуал,  а  вместе с ним и  автономная потребность,  самостоятельный
мотив поступков.
     В далекой древности, ориентировочно в  конце  мелового периода (миллион
лет туда-сюда здесь никакой роли не играет!), однажды, должна была произойти
в точности такая же история, как с индейскими вождями и трубкой в 5-й главе,
иначе  никакой ритуал  не  мог  бы  возникнуть. Ведь  один  из  двух великих
конструкторов  эволюции  -- Отбор,  --  чтобы иметь  возможность  вмешаться,
всегда  нуждается  в  какой-то  случайно возникшей точке опоры, и  эту опору
предоставляет ему его слепой, но прилежный коллега -- Изменчивость.
     Как  многие  телесные   признаки  или  инстинктивные  действия,  так  и
ритуализованные  церемонии в процессе индивидуального развития животного,  в
онтогенезе, проходят, в общих чертах, тот же  путь, какой они прошли  в ходе
эволюционного становления.  Строго говоря,  в онтогенезе повторяется не весь
ряд древних форм, а только ряд данного онтогенеза -- как справедливо отметил
уже  Карл-Эрнст  фон  Байер,  --  но  для  наших  целей достаточно  и  более
упрощенное   представление.   Итак,   ритуал,  возникший  из  переориентации
нападения,   в  своем   первом  проявлении  значительно   больше   похож  на
неритуализованный  образец,  нежели  впоследствии,   в  своем  окончательном
развитии. Поэтому у самца цихлиды, только вступающего в брачную жизнь, можно
отчетливо увидеть  -- особенно  если интенсивность всей реакции  не  слишком
велика,  -- что  он,  пожалуй,  весьма  охотно нанес  бы своей  юной супруге
сильный удар, но в самый последний момент какое-то другое  побуждение мешает
ему,  и тогда он предпочитает разрядить  свою ярость на  соседа. В полностью
развитой церемонии  "символ" отошел от символизируемого значительно  дальше,
так  что  ее происхождение  маскируется  не  только  "театральностью"  всего
действия, но и тем обстоятельством, что оно с очевидностью  выполняется ради
него самого. При этом функция и символика церемонии гораздо заметнее, нежели
ее  происхождение.  Необходим тщательный анализ,  чтобы разобраться  в  том,
сколько  же  от  первоначальных  конфликтных  побуждений  еще  содержится  в
церемонии  в  данном  конкретном  случае.  Когда мы с  моим другом Альфредом
Зейтцем четверть века  назад впервые разглядели  описанный здесь ритуал,  то
функции церемоний "смены" и "приветствия" у цихлид стали нам совершенно ясны
очень  скоро;  но  еще  долго  мы  не  могли   распознать  их  эволюционного
происхождения.
     Что нам, правда, сразу же бросилось в глаза -- на первом же, в то время
изученном  лучше других  виде  африканских  рыбок-самоцветов -- это  большое
сходство жестов угрозы и "приветствия".  Мы быстро научились различать  их и
правильно  предсказывать,  поведет  ли  данное  действие  к  схватке  или  к
образованию  пары;  но, к  досаде своей, долго не могли обнаружить, какие же
именно признаки служили  нам основой для этого. Только  когда мы внимательно
проанализировали постепенные переходы,  путем которых самец меняет серьезные
угрозы  невесте на церемонию  приветствия, -- нам  стала ясна  разница:  при
угрозе  рыбка  затормаживает  до полной остановки  прямо перед той,  которой
угрожает, особенно  если она настолько  возбуждена,  что  обходится даже без
удара хвостом,  не говоря  уж о развернутом боке. При  церемонии приветствия
или смены, напротив, она целит не в партнера, а подчеркнуто плывет мимо него
и при  этом, проплывая мимо, адресует ему  угрозу развернутым  боком  и удар
хвостом.  Направление,  в  котором самец  предлагает  свою  церемонию,  тоже
подчеркнуто отличается от того, в каком начиналось бы движение атаки.
     Если же  перед церемонией  он  неподвижно  стоял  в  воде неподалеку от
супруги, то он  всеща начинает решительно плыть вперед до того как выполняет
угрозу  развернутым  боком и бьет хвостом.  Таким  образом  очень отчетливо,
почти непосредственно  "символизируется", что  супруга как  раз не  является
объектом его нападения, что этот объект надо искать  где-то  дальше,  в  том
направлении, куда он плыл.
     Так  называемое  изменение  функции  --  это  средство,  которым  часто
пользуются оба  Великих Конструктора, чтобы поставить на службу  новым целям
устаревший  в  ходе эволюции неликвидный фонд.  Со  смелой фантазией они  --
возьмем лишь несколько примеров  -- из водопроводящей  жаберной щели сделали
слуховой проход, заполненный  воздухом и  проводящий звуковые волны; из двух
костей челюстного сустава -- слуховые косточки; из теменного глаза -- железу
внутренней секреции (шишковидную железу); из передней лапы рептилии -- крыло
птицы и т.д. и т.д.
     Однако  все  эти  переделки  выглядят  весьма  скромно по  сравнению  с
гениальным  маленьким  шедевром: из  поведенческого  акта, который не только
первоначально  мотивировался, но  и  в  нынешней  своей  форме  мотивируется
внутривидовой агрессией  --  по крайней мере  частично, -- простым  способом
ритуально  зафиксированного   переориентирования  получилось  умиротворяющее
действие. Это  не больше и не меньше как  обращение  отталкивающего действия
агрессии  в  его противоположность.  Как  мы видели  в главе о ритуализации,
обособившаяся церемония превращается  в вожделенную самоцель, в потребность,
как и любое другое инстинктивное действие; а вместе с тем она превращается и
в прочные узы, соединяющие одного партнера с другим.
     Церемония умиротворения такого  рода по самой  своей  сути такова,  что
каждый из товарищей по союзу может выполнять ее лишь со вторым -- и ни с кем
больше из собратьев по виду.
     Только  представьте себе,  какая почти неразрешимая задача решена здесь
самым простым, самым полным и  самым изящным образом! Двух животных, которые
своей внешней формой, расцветкой  и поведением неизбежно действуют  друг  на
друга, как красная тряпка на быка  (это, впрочем, только в поговорке), нужно
привести к тому, чтобы они мирно ужились в  тесном пространстве,  на гнезде,
т.е.  как раз на том месте, которое  оба считают центром своих  владений и в
котором их  внутривидовая агрессивность достигает наивысшего уровня.  И  эта
задача,   сама    по   себе    трудная,   дополнительно   затрудняется   тем
обстоятельством,  что  внутривидовая агрессивность каждого  из  супругов  не
имеет права  уменьшиться:  мы  уже  знаем  из  3-ей главы, что  за  малейшее
ослабление боеготовности по отношению  к соседу  собственного вида тотчас же
приходится расплачиваться  потерей территории, а значит  и потерей источника
питания для будущего потомства. При таких обстоятельствах вид "не может себе
позволить"  ради  запрета   схваток  между  супругами  обратиться   к  таким
церемониям умиротворения,  которые  имеют  своей  предпосылкой -- как  жесты
покорности   или   инфантильное   поведение   --   снижение   агрессивности.
Ритуализованное переориентирование не только избавляет от этих нежелательных
последствий, но  и более того -- использует неизбежно  исходящие от  супруга
ключевые  раздражения, вызывающие  агрессивность,  чтобы  обратить  партнера
против  соседа.  По-моему,  этот  механизм  поведения  поистине  гениален, и
вдобавок  гораздо более благороден, чем аналогичное --  с обратным знаком --
поведение  человека,  который  возвращается  вечером  домой,  преисполненный
внутренней  ярости  от  общения  с "любимыми" соседями  или  с начальством и
разряжает всю свою нервозность и раздражение на бедную жену.
     Любое особенно удачное конструктивное решение обычно  обнаруживается на
великом Древе Жизни неоднократно, совершенно независимо на разных его сучьях
и ветвях. Крыло изобрели  насекомые, рыбы, птицы и  летучие мыши; обтекаемую
форму  --  каракатицы,  рыбы,  ихтиозавры  и  киты. Потому  нас  не  слишком
удивляет, что  предотвращающие борьбу  механизмы  поведения,  основанные  на
ритуализованном  переориентировании атаки, аналогичным  образом возникают  у
очень многих разных животных.
     Существует, например, изумительная церемония умиротворения -- все знают
ее  как "танец"  журавлей, -- которая, с тех пор  как  мы научились понимать
символику  ее  движений,  прямо-таки напрашивается в перевод на человеческий
язык. Птица высоко  и  угрожающе  вытягивается перед другой  и разворачивает
мощные крылья, клюв нацелен на партнера, глаза устремлены прямо на него...
     Это  картина серьезной угрозы --  и  на самом деле,  до  сих пор мимика
умиротворения совершенно  аналогична подготовке к нападению. Но в  следующий
момент  птица направляет эту  угрожающую демонстрацию в сторону от партнера,
причем выполняет  разворот точно на 180 градусов,  и теперь -- все так же, с
распростертыми  крыльями -- подставляет  партнеру свой беззащитный  затылок,
который, как  известно,  у серого журавля и  у  многих других видов  украшен
изумительно  красивой  рубиново-красной  шапочкой.  На  секунду  "танцующий"
журавль  подчеркнуто  застывает  в  этой  позе  -- и тем  самым  в  понятной
символике  выражает, что его угроза направлена не против  партнера, а совсем
наоборот, как раз прочь  от него, против враждебного внешнего мира; и в этом
уже слышится мотив защиты друга. Затем  журавль вновь поворачивается к другу
и повторяет  перед  ним демонстрацию  своего  величия  и  мощи, потом  снова
отворачивается  и теперь -- что  еще более  знаменательно --  делает  ложный
выпад  против какого-нибудь  эрзац-объекта;  лучше  всего,  если рядом стоит
посторонний журавль, но это может быть и безобидный гусь или  даже, если нет
никого,  палочка или камушек, которые в этом случае подхватываются клювом  и
три-четыре раза подбрасываются в  воздух. Все вместе взятое ясно говорит: "Я
могуч и ужасен -- но я не против тебя, а против вон того, того и того".
     Быть  может,  менее  сценичной  в  своем языке  жестов,  но  еще  более
многозначительной является церемония  умиротворения у уток и  гусей, которую
Оскар Хейнрот  описал как  триумфальный крик. Важность этого ритуала для нас
состоит, прежде всего, в том, что у разных представителей упомянутых птиц он
достиг   очень   разной   степени   сложности   и   завершенности;   а   эта
последовательность постепенных переходов дает  нам хорошую картину того, как
здесь -- в ходе  эволюции -- из отводящих ярость  жестов смущения получились
узы,  проявляющие какое-то  таинственное  родство с  другими,  с  теми,  что
объединяют людей и кажутся нам самыми прекрасными и самыми
     прочными на нашей Земле.
     В своей  примитивнейшей  форме,  какую  мы  видим,  к  примеру,  в  так
называемой  "рэбрэб-болтовне" у кряквы,  угроза  очень  мало  отличается  от
"приветствия".  По  крайней  мере   мне  самому  незначительная  разница   в
ориентировании рэбрэб-кряканья -- при угрозе в одном случае, и приветствии в
другом  --  стала ясна  лишь после  того,  как  я  научился понимать принцип
переориентированной  церемонии умиротворения  в  ходе внимательного изучения
цихлид и гусей,  у которых  его легче  распознать.  Утки  стоят друг  против
друга,  с  клювами,  поднятыми  чуть  выше  горизонтали,  и  очень  быстро и
взволнованно  произносят  двухслоговый  сигнал  голосовой  связи, который  у
селезня обычно звучит  как "рэб-рэб"; утка произносит несколько более в нос,
что-то вроде "квэнг-квэнг". Но у этих  уток не только  социальное торможение
атаки,  а и страх перед партнером  тоже может вызвать  отклонение  угрозы от
направления на ее цель;  так что  два селезня  часто стоят, всерьез  угрожая
друг другу, -- крякая, с поднятым клювом, -- но при этом не направляют клювы
друг на друга.
     Если они все-таки  это сделают,  то в следующий момент начнут настоящую
драку и вцепятся друг другу в  оперение на  груди. Однако обычно они целятся
чуть-чуть мимо, даже при самой враждебной встрече.
     Если же  селезень  "болтает" со своей уткой,  --  и  уж  тем более если
отвечает этой церемонией на натравливание своей будущей невесты, -- то очень
отчетливо видно, как "что-то" тем сильнее отворачивает его клюв  от утки, за
которой он ухаживает, чем больше  он возбужден в своем ухаживании. В крайнем
случае  это  может  привести  к  тому,  что  он,  все  чаще  и  чаще крякая,
поворачивается  к  самке  затылком.  По  форме это в точности  соответствует
церемонии умиротворения у  чаек, описанной ранее, хотя нет никаких сомнений,
что  та  церемония  возникла именно  так,  как  изложено там, а  не за  счет
переориентирования. Это -- предостережение против  опрометчивых уподоблений!
Из только что описанного отворачивания головы  селезня -- в  ходе дальнейшей
ритуализации   --  у  великого   множества   уток   развились  свои   жесты,
подставляющие затылок,  которые играют большую роль при ухаживании у кряквы,
чирка, шилохвости и других настоящих уток, а также и у гаг. Супружеская пара
кряквы  с  особым увлечением празднует  церемонию  "рэбрэб-болтовни"  в  тех
случаях, когда они теряли  друг  друга и снова нашли после долгой разлуки. В
точности то же самое относится и  к  жестам  умиротворения  с  демонстрацией
развернутого  бока  и  хвостовыми   ударами,   которые   мы   уже   знаем  у
супругов-цихлид.  Как  раз  потому,  что все это  так  часто происходит  при
воссоединении разлученных  перед тем партнеров,  первые наблюдатели зачастую
воспринимали такие действия как "приветствие".
Записан
Вика
Опытный
*
Offline Offline

Пол: Женский
Откуда: Санкт-Петербург - Воронеж
Сообщений: 7886


Просмотр профиля
« Ответ #25 : 21:53:26 05.04.2011 »

    Хотя  такое  толкование  отнюдь не неправильно для определенных,  очень
специализированных  церемоний этого рода,  большая частота  и  интенсивность
жестов умиротворения именно  в подобных ситуациях наверняка имеет изначально
другое объяснение: притупление  всех агрессивных  реакций за счет привычки к
партнеру частично  проходит уже при кратком  перерыве  той ситуации, которая
обусловила  возникновение  такой  привычки. Очень впечатляющие  примеры тому
получаются,  когда приходится  изолировать ради  какой-либо цели -- хотя  бы
всего на один час -- животное из стаи вместе выросших, очень  друг  к  другу
привыкших и потому более или менее сносно уживающихся друг с другом  молодых
петухов,  цихлид, бойцовых рыбок,  малабарских дроздов или других, столь  же
агрессивных видов. Если после того попытаться вернуть животное к его прежним
товарищам,  то агрессия начинает бурлить, как перегретая  вода  при задержке
кипения, от малейшего толчка.
     Как  мы  уже знаем, действие  привычки  могут  нарушить  и другие, даже
малейшие изменения общей ситуации. Моя старая пара малабарских дроздов летом
1961 года терпела своего  сына из первого  выводка, находившегося в клетке в
той же комнате, что и их скворечник, гораздо  дольше  того  срока, когда эти
птицы обычно выгоняют повзрослевших  детей из  своих владений. Однако если я
переставлял  его клетку  со стола  на  книжную  полку --  родители  начинали
нападать на сына столь интенсивно, что даже забывали вылетать на волю, чтобы
принести  корм  маленьким  птенцам,  появившимся  к  этому   времени.  Такое
внезапное обрушение запретов агрессии, построенных на привычке, представляет
собой  очевидную  опасность, угрожающую связям между партнерами каждый  раз,
когда  пара  разлучается  даже  на  короткий  срок.  Так  же  очевидно,  что
подчеркнутая  церемония умиротворения,  которая каждый  раз наблюдается  при
воссоединении пары, служит  не  для чего иного, как  для предотвращения этой
опасности. С таким предположением согласуется и то, что "приветствие" бывает
тем возбужденнее и интенсивнее, чем продолжительнее была разлука.
     Наш человеческий смех, вероятно, тоже в своей первоначальной  форме был
церемонией   умиротворения  или  приветствия.  Улыбка  и  смех,  несомненно,
соответствуют   различным   степеням  интенсивности   одного   и   того   же
поведенческого   акта,   т.е.   они   проявляются  при   различных   порогах
специфического возбуждения, качественно одного и того же. У наших  ближайших
родственников --  у шимпанзе и гориллы -- нет, к  сожалению,  приветственной
мимики, которая по форме и  функции соответствовала  бы смеху.  Зато есть  у
многих макак, которые в качестве жеста умиротворения  скалят зубы -- и время
от времени, чмокая  губами,  крутят  головой  из стороны в  сторону,  сильно
прижимая  уши.  Примечательно,  что  некоторые  люди   на  Дальнем  Востоке,
приветствуя улыбкой, делают то  же самое точно  таким  же образом. Но  самое
интересное --  при  интенсивной  улыбке  они  держат  голову так,  что  лицо
обращено  не прямо к тому, кого  приветствуют, а чуть-чуть  в сторону,  мимо
него. С точки зрения функциональности ритуала совершенно безразлично,  какая
часть его формы  заложена в генах, а какая закреплена  культурной  традицией
учтивости.
     Во  всяком  случае, заманчиво считать приветственную  улыбку церемонией
умиротворения,  возникшей  -- подобно  триумфальному  крику гусей  --  путем
ритуализации  переориентированной  угрозы.  При взгляде  на  обращенный мимо
собеседника   дружелюбный   оскал   учтивого   японца  появляется  искушение
предположить, что это именно так.
     За такое предположение говорит  и то, что  при  очень интенсивном, даже
пылком приветствии двух друзей их  улыбки внезапно переходят в громкий смех,
который  каждому  из них  кажется слишком  не  соответствующим его чувствам,
когда при встрече после долгой  разлуки  он неожиданно прорывается откуда-то
из вегетативных  глубин.  Объективный  наблюдатель  просто  обязан уподобить
поведение таких людей гусиному триумфальному крику.
     Во  многих  отношениях  аналогичны  и  ситуации, вызывающие  смех. Если
несколько  простодушных  людей,  --  скажем,  маленьких  детей,  --   вместе
высмеивают  кого-то  другого или других, не принадлежащих к  их группе, то в
этой  реакции,  как  и  в других переориентированных  жестах  умиротворения,
содержится изрядная доля агрессии, направленной наружу, на  не-члена-группы.
И смех,  который обычно очень трудно понять, --  возникающий  при  внезапной
разрядке  какой-либо конфликтной  ситуации, -- тоже имеет аналогии в  жестах
умиротворения  и  приветствия многих  животных. Собаки,  гуси  и,  вероятно,
многие  другие животные разражаются бурными  приветствиями,  когда  внезапно
разряжается мучительная ситуация  конфликта.  Понаблюдав за собой, я  могу с
уверенностью утверждать, что общий  смех не только действует как чрезвычайно
сильное  средство  отведения агрессии,  но  и  доставляет  ощутимое  чувство
социального единения.
     Исходной, а во многих случаях  даже  главной  функцией  всех только что
упомянутых ритуалов может быть простое предотвращение борьбы. Однако даже на
сравнительно   низкой   ступени   развития   --  как  показывает,  например,
"рэбрэб-болтовня" у кряквы -- эти ритуалы уже достаточно автономны для того,
чтобы  превращаться  в  самоцель. Когда селезень кряквы, непрерывно  издавая
свой протяжный однослоговый призыв, -- "рэээээб... ", "рэээээб... ", -- ищет
свою  подругу,  и  когда,  найдя  ее наконец,  впадает  в  подлинный  экстаз
"рэбрэб-болтовни", с  задиранием  клюва и  подставлением  затылка, -- трудно
удержаться от субъективизации и не  подумать, что он ужасно радуется, обретя
ее,  и  что  его напряженные поиски были  в значительной  мере  мотивированы
стремлением  к церемонии приветствия. При более высокоритуализованных формах
собственно  триумфального  крика, какие мы находим  у  пеганок и тем  паче у
настоящих  гусей,  это  впечатление значительно усиливается,  так что  слово
"приветствие" уже не хочется брать в кавычки.
     Вероятно,  у всех настоящих уток, а также  и  у пеганки, которая больше
всех прочих родственных видов похожа на них в отношении триумфального крика,
--  точнее,  рэбрэб-болтовни,  -- эта церемония имеет и вторую функцию,  при
которой только самец выполняет церемонию умиротворения, в то время как самка
натравливает его, как описано выше. Тонкий мотивационный анализ говорит нам,
что  здесь самец,  направляющий  свои угрожающие жесты в  сторону  соседнего
самца своего вида, в глубине  души агрессивен и по  отношению  к собственной
самке, в  то  время  как она на самом деле агрессивна только по отношению  к
тому  чужаку  и  ничего  не  имеет   против  своего  супруга.  Этот  ритуал,
скомбинированный  из  переориентированной угрозы самца  и  из  натравливания
самки,  в функциональном  смысле совершенно аналогичен  триумфальному  крику
гусей, при котором каждый из партнеров угрожает  мимо  другого.  В  особенно
красивую  церемонию он развился  -- наверняка  независимо --  у  европейской
связи и у пеганки.  Интересно,  что у  чилийской связи,  напротив,  возникла
столь  же высокоспециализированная  церемония, подобная триумфальному крику,
при которой переориентированную угрозу выполняют оба супруга, как  настоящие
гуси и большинство крупных пеганок.
     Самка  чилийской связи  носит  мужской наряд,  с  головкой переливчатой
зелени  и  яркой  красно-коричневой  грудкой;  это  единственный   случай  у
настоящих уток.
     У огарей, египетских  гусей и многих родственных видов самка  выполняет
такие  же  действия  натравливания,  но  самец  чаще  реагирует  на  это  не
ритуализованной  угрозой  мимо  своей  самки,  а  настоящим   нападением  на
указанного супругой  враждебного соседа.  Вот когда тот побежден, -- или, по
крайней мере, схватка не закончилась сокрушительным поражением пары, -- лишь
тогда начинается  несмолкающий триумфальный крик. У многих видов --  андский
гусь, оринокский гусь и др.  --  этот  крик  не  только  слагается  в  очень
занятную музыкальную картину  из-за разного звучания голосов самца и  самки,
но и превращается в забавнейшее представление из-за чрезвычайно утрированных
жестов. Мой фильм с парой андских гусей, одержавших впечатляющую победу  над
любимым моим другом Нико  Тинбергеном, -- это настоящая комедия.  Началось с
того,  что  самка натравила своего супруга  на  знаменитого этолога коротким
ложным выпадом в его сторону; гусак завелся не сразу, но постепенно пришел в
такую ярость и бил ороговелым  сгибом  крыла так свирепо, что под конец Нико
удирал весьма убедительно. Его ноги и руки, которыми он отбивался от гусака,
были избиты и исклеваны в сплошной синяк. Когда враг-человек исчез, началась
бесконечная  триумфальная  церемония,  изобиловавшая  слишком  человеческими
выражениями эмоций и по тому действительно очень смешная.
     Еще  больше,  чем  у  других  видов  пеганок,  самка  египетского  гуся
натравливает  своего  самца  на  всех   сородичей,  до  каких  только  можно
добраться, -- а если таких нет, то, увы, и на птиц других видов; к  великому
огорчению  владельцев зоопарков,  которым приходится  лишать этих  красавцев
возможности  летать и попарно изолировать их. Самка египетского  гуся следит
за всеми  схватками своего супруга  с интересом профессионального рефери, но
никогда  не помогает ему, как иногда делают серые гусыни  и всегда  -- самки
цихлид. Более того -- она  всегда готова  с развернутыми знаменами перейти к
победителю, если ее супругу придется потерпеть поражение.
     Такое  поведение должно значительно влиять на половой  отбор, поскольку
здесь   Премия   Отбора  назначается   за   максимальную  боеспособность   и
боеготовность самца. И это  снова наталкивает на мысль, которая уже занимала
нас в конце 3-й главы. Может быть, даже весьма вероятно, что эта драчливость
египетских  гусей,  которая   кажется  наблюдателю  прямо-таки  сумасшедшей,
является  следствием внутривидового  отбора  и вообще не  так уж  важна  для
сохранения вида. Такая возможность должна нас беспокоить, потому  что -- как
мы увидим  в дальнейшем --  подобные  соображения  касаются и  эволюционного
развития инстинкта агрессии у человека.
     Кстати,  египетский гусь  принадлежит к тем немногим  видам,  у которых
тирумфальный крик в его функции  церемонии умиротворения может не сработать.
Если две пары  разделить прозрачной, но непреодолимой сеткой, то  они ярятся
друг на  друга  через  нее,  все больше входят в раж,  -- и  не так уж редко
бывает, что вдруг, как по команде,  супруги каждой пары  обращаются  друг  к
другу и затевают свирепую драку. Почти наверняка того же можно добиться и  в
том случае, если посадить в загон к паре "мальчика для битья"  того же вида,
а  затем,  когда  избиение будет в разгаре, по возможности незаметно  убрать
его.
     Тут  пара  поначалу  впадает  в  подлинный  экстаз триумфального крика,
который  становится  все  более  и более  буйным,  все  меньше отличается от
неритуализованной угрозы, -- а затем, вдруг, влюбленные супруги хватают друг
друга  за  шиворот и  молотят  по всем  правилам,  что  обычно заканчивается
победой самца, поскольку он заметно крупнее и сильнее самки. Но я никогда не
слышал, чтобы накопление нерастраченной  агрессии  из-за долгого  отсутствия
"злого соседа" привело у них  к убийству супруга, как это бывает у некоторых
цихлид.
     Тем  не  менее,  и у египетских  гусей, и у  видов  Тааогпа  наибольшее
значение  триумфальный  крик  имеет в функции громоотвода. Он  нужен  прежде
всего  там, где надвигается гроза, т.е. и  внутреннее состояние животных,  и
внешняя ситуация вызывают внутривидовую агрессию.
     Хотя  триумфальный  крик,  особенно  у  нашей  европейской  пеганки,  и
сопровождается    высокодифференцированными,     балетно     преувеличенными
телодвижениями,  --  он  в  меньшей  степени   свободен  от   первоначальных
побуждений, лежащих в  основе конфликта, нежели,  скажем, уже  описанное, не
столь развитое по  форме "приветствие" у многих  настоящих уток.  Совершенно
очевидно,  что у пеганок триумфальный  крик  все  еще черпает  большую часть
энергии из  первоначальных  побуждений, конфликт  которых некогда дал начало
переориентированному действию.
Записан
Вика
Опытный
*
Offline Offline

Пол: Женский
Откуда: Санкт-Петербург - Воронеж
Сообщений: 7886


Просмотр профиля
« Ответ #26 : 21:54:13 05.04.2011 »

     Даже при наличии явного, бросающегося в глаза стремления к нападению --
церемония остается связанной с  этими взаимно противодействующими факторами.
Соответственно,  у   названных  видов  она   подвержена   сильным   сезонным
колебаниям:  в  период  размножения  она  наиболее интенсивна,  в  спокойные
периоды ослабевает, и -- разумеется -- полностью отсутствует у молодых птиц,
до наступления половой зрелости.
     У серых гусей, пожалуй даже у всех настоящих гусей,  все это совершенно
иначе.  Прежде всего, у них триумфальный крик уже не является  исключительно
делом супружеской пары; он  объединяет не только  целые семьи, но  и  вообще
любые  группы тесно сдружившихся птиц. Эта церемония  стала почти или совсем
независимой от половых  побуждений, так что выполняется на  протяжении всего
года и свойственна даже совсем крошечным птенцам.
     Последовательность движений здесь более длинная и более сложная, чем во
всех описанных до сих пор ритуалах умиротворения. В то время как у цихлид, а
часто  и  у пеганок,  агрессия,  которая  отводится от  партнера  церемонией
приветствия, ведет к последующему  нападению  на  враждебного соседа,  --  у
гусей  в   ритуализованной  последовательности  действий   такое   нападение
предшествует   сердечному  приветствию.   Иными   словами,  типичная   схема
триумфального крика состоит  в  том, что один из партнеров  --  как правило,
сильнейший член  группы,  потому в паре  это  всегда  гусак  -- нападает  на
действительного или воображаемого  противника, сражается  с ним, а затем  --
после  более  или  менее  убедительной  победы  --  с  громким  приветствием
возвращается к своим.  От этого  типичного случая,  схематично изображенного
Хельгой Фишер, происходит и само название триумфального крика.
     Временная последовательность нападения и приветст
     вия  достаточно ритуализована для  того,  чтобы вся  церемония  в целом
могла  проводиться  и  при  высокой  интенсивности  возбуждения, даже в  том
случае, если для  настоящей  агрессии  нет  никакого  повода.  В этом случае
нападение превращается в имитацию атаки в сторону какого-нибудь безобидного,
стоящего  поблизости гусенка либо вообще  проводится вхолостую,  под громкие
фанфары  так называемого "раската" -- глухо  звучащей хриплой трубы, которая
сопровождает  этот  первый  акт  церемонии  триумфального  крика.  Хотя  при
благоприятных  условиях атака-раскат может мотивироваться только  автономной
мотивацией  ритуала,  такое  нападение значительно  облегчается,  если гусак
оказывается  в  ситуации,  действительно  вызывающей его  агрессивность. Как
показывает детальный мотивационный анализ, раскат возникает чаще всего, если
птица  находится  в  конфликте   между  нападением,  страхом  и  социальными
обязательствами. Узы, связывающие гусака с супругой и детьми, удерживают его
на месте и не позволяют бежать,  даже если  противник вызывает в нем сильное
стремление к бегству, а не только агрессивность. В этом случае он попадает в
такое же положение, как  загнанная в угол крыса, и "геройская" -- с виду  --
храбрость,   с   какой  отец  семейства  сам   бросается  на  превосходящего
противника, -- это мужество отчаяния, уже знакомая нам критическая реакция.
     Вторая   фаза   триумфального   крика  --   поворот   к  партнеру,  под
аккомпанемент тихого гоготанья,  --  по форме движения совершенно аналогична
жесту  угрозы и  отличается лишь  тем, что  направлена чуть в  сторону,  что
обусловлено ритуально закрепленным переориентированием.
     Однако  эта "угроза" мимо друга при нормальных обстоятельствах содержит
уже  очень мало  либо вовсе не содержит агрессивной мотивации,  а вызывается
только автономным побуждением самого  ритуала, особенным инстинктом, который
мы вправе называть социальным.
     Свободная  от  агрессии  нежность  гогочущего  приветствия  существенно
усиливается контрастом. Гусак во время  ложной  атаки и раската уже выпустил
основательный  заряд агрессии, и теперь  -- когда он внезапно  отвернулся от
противника  и  обратился  к  возлюбленной  семье  --  происходит  перелом  в
настроении,  который  в соответствии  с хорошо известными физиологическими и
психологическими закономерностями толкает маятник в сторону, противоположную
агрессии. Если  собственная мотивация церемонии слаба,  то в  приветственном
гоготанье  может содержаться несколько большая доля  агрессивного инстинкта.
При совершенно определенных условиях, которые мы рассмотрим позже, церемония
приветствия  может  "регрессировать",  т.е.  возвратиться  на  более  раннюю
ступень  эволюционного  развития,  причем в  нее  может  войти  и  подлинная
агрессия (свойственная той ранней ступени).
     Поскольку жесты  приветствия  и  угрозы  почти  одинаковы, очень трудно
заметить эту редкую  и  не совсем  нормальную примесь  побуждения к  атаке в
самом  движении  как  таковом.  Насколько  похожи  эти  дружелюбные жесты на
древнюю мимику угрозы  -- несмотря на коренное различие мотиваций, --  видно
из того, что их можно  перепутать. Незначительное отклонение "угрозы" хорошо
видно адресату спереди;  но сбоку --  в профиль -- это отклонение совершенно
незаметно, и  не только наблюдателю-человеку, но и другому  дикому  гусю. По
весне,  когда семейные  узы  постепенно слабеют  и  молодые гусаки  начинают
искать себе невест, --  часто случается,  что один  из братьев еще  связан с
другим  семейным  триумфальным  криком,  но  уже  стремится  делать  брачные
предложения какой-нибудь  чужой  юной  гусыне. Выражаются они  отнюдь  не  в
приглашении к спариванию, а в том, что он нападает на чужих гусей и затем, с
приветствием,  торопится к  своей избраннице. Если его верный брат видит это
сбоку --  он,  как  правило, принимает сватовство  за начало атаки на  чужую
гусыню; а поскольку все самцы в группе триумфального крика мужественно стоят
друг за друга в борьбе, он яростно бросается на будущую невесту своего брата
и начинает  ее колотить. Сам он не испытывает к ней никаких  чувств, и такое
избиение  вполне  соответствовало  бы выразительному  движению брата-жениха,
если бы  то несло  в  себе не приветствие, а угрозу.  Когда  самка в  испуге
удирает, ее жених оказывается в величайшем смущении. Я отнюдь не  приписываю
гусям  человеческих  качеств:  объективной  физиологической  основой  любого
смущения является конфликт противоречащих друг другу побуждений, а именно  в
таком состоянии --  вне всяких сомнений -- и  находится наш молодой гусак. У
молодого серого гуся невероятно сильно  стремление защищать избранную самку,
но столь же  силен  и  запрет напасть  на брата,  который  в  это время  еще
является  его  сотоварищем  по   братскому  триумфальному  крику.  Насколько
непреодолим  этот  запрет,  мы  еще  увидим  в  дальнейшем  на  впечатляющих
примерах.
     Если  триумфальный крик  и  содержит  сколь-нибудь  существенный  заряд
агрессии по  отношению  к партнеру,  то лишь  в  первой  фазе с раскатом;  в
гогочущем  приветствии  она уже наверняка  отсутствует. Поэтому --  и Хельга
Фишер того же мнения -- приветствие уже не имеет функции умиротворения. Хотя
оно  "еще"  в  точности  копирует  символическую  форму  переориентированной
угрозы, -- между партнерами, совершенно определенно, не существует настолько
сильной агрессивности, чтобы она нуждалась в отведении.
     Лишь   в   одной,  совершенно   особой   и  быстро  проходящей   стадии
индивидуального   развития   первоначальные  побуждения,  лежащие  в  основе
переориентирования,   отчетливо    видны   и   в   приветствии.    (Впрочем,
индивидуальное развитие триумфального крика  у серых гусей  -- тоже детально
изученное Хельгой Фишер -- вовсе не является  репродукцией его эволюционного
становления; нельзя переоценивать  пределы применимости закона  повторений.)
Новорожденный гусь -- еще  до  того как он может  ходить, стоять или есть --
способен  вытягивать  шейку  вперед,  что  сопровождается   "гоготаньем"  на
тончайшей фистульной ноте. С самого начала этот звук двухслоговый, точно как
"рэбрэб" или соответствующий писк утят. Уже через пару часов он превращается
в  многослоговое   "пипипи",  которое  по  ритму  в  точности   совпадает  с
приветственным  гоготаньем  взрослых  гусей.  Вытягивание  шеи и  этот писк,
несомненно,  являются  первой  ступенью,  из  которой  при  взрослении  гуся
развиваются  и  выразительное движение  угрозы, и  вторая фаза триумфального
крика.  Из  сравнительного  исследования происхождения этих видов  мы  знаем
наверняка, что в ходе  эволюции приветствие  произошло из угрозы  за счет ее
переориентирования и  ритуализации. Однако в индивидуальном  развитии тот же
по  форме  жест  сначала  означает  приветствие. Когда  гусенок  только  что
совершил тяжелую  и  небезопасную  работу появления  на свет и лежит  мокрым
комочком горя,  с  бессильно вытянутой шейкой, --  из  него  можно  вытянуть
только одну-единственную реакцию.  Если наклониться  над ним  и  издать пару
звуков, подражая голосу гусей, -- он  с трудом поднимает качающуюся головку,
вытягивает шейку и приветствует. Крошечный дикий  гусь ничего другого еще не
может, но уже приветствует свое социальное окружение!
     Как по смыслу выразительного  движения, так и в отношении провоцирующей
ситуации  вытягивание  шейки  и  писк  у  серых  гусят соответствуют  именно
приветствию, а не угрожающему жесту  взрослых. Примечательно, однако, что по
своей  форме это  движение  аналогично как раз угрозе,  так как  характерное
отклонение  вытянутой  шеи в сторону от  партнера  у совсем маленьких  гусят
отсутствует. Только когда  им  исполняется  несколько  недель, -- среди пуха
видны  уже настоящие перья,  -- тогда это меняется. К этому  времени  птенцы
становятся заметно агрессивнее по  отношению к  гусятам того же  возраста из
других семей: наступают на них с писком, вытянув шеи, и пытаются  щипать. Но
поскольку  при  таких  потасовках  детских  семейных  команд жесты угрозы  и
приветствия  еще  совершенно  одинаковы,  --  понятно, что часто  происходят
недоразумения и кто-то  из братцев и сестриц щиплет  своего. В  этой  особой
ситуации,  впервые в  онтогенезе, видно  ритуализованное  переориентирование
приветственного движения: гусенок, обиженный кем-то из своих,  не щиплется в
ответ, а  интенсивно пищит  и  вытягивает  шею, которая совершенно отчетливо
направлена  мимо  обидчика,  хотя   и  под  меньшим  углом,  чем  это  будет
впоследствии,  при  полностью   освоенной  церемонии.   Тормозящее  агрессию
действие этого жеста необычайно отчетливо:  только что нападавшие братец или
сестрица  тотчас же  отстают и  в  свою  очередь  переходят  к  приветствию,
направленному  мимо.  Фаза развития,  за  время  которой  триумфальный  крик
приобретает  столь  заметное умиротворяющее  действие, длится лишь несколько
дней. Ритуализованное переориентирование быстро закрепляется и предотвращает
впредь  -- за редкими  исключениями -- любые недоразумения.  Кроме  того,  с
окончательным усвоением ритуализованной церемонии приветствие  подпадает под
власть автономного социального инстинкта и уже  вовсе не содержит агрессии к
партнеру; либо содержит такую мизерную ее долю, что нет нужды в  специальном
механизме,  который  затормаживал   бы   нападение  на  него.  В  дальнейшем
триумфальный  крик функционирует  исключительно в качестве  уз, объединяющих
членов семьи.
     Бросается  в  глаза,  что  группа,  объединенная  триумфальным  криком,
является  закрытой. Только  что вылупившийся  птенец  приобретает членство в
группе  по праву  рождения и  принимается  "не глядя", даже если он вовсе не
гусь, а подкидыш, подсунутый ради эксперимента, например мускусная утка. Уже
через несколько дней родители  знают своих детей; дети тоже узнают родителей
и  с этих пор уже  не проявляют готовности  к триумфальному крику  с другими
гусями.
     Если  поставить довольно  жестокий эксперимент  с переносом  гусенка  в
чужую семью, то бедный ребенок  принимается в новое сообщество триумфального
крика тем труднее, чем позже  его вырвали  из родного  семейного союза. Дитя
боится  чужих;  и чем  больше  оно  выказывает  этот страх,  тем  более  они
расположены набрасываться на него.
     Трогательна детская доверчивость, с  которой  совсем  неопытный, только
что вылупившийся  гусенок  вышептывает предложение дружбы -- свой  крошечный
триумфальный  писк  --  первому существу,  какое  приближается  к  нему,  "в
предположении", что это должен быть кто-то из его родителей.
     Но  совершенно  чужому  --  серый гусь предлагает триумфальный крик  (а
вместе с ним и  вечную любовь и  дружбу) лишь  в одном-единственном  случае:
когда темпераментный юноша вдруг влюбляется в чужую девушку. Это безо всяких
кавычек! Эти первые предложения совпадают по времени с моментом, когда почти
годовалая молодежь должна уходить  от родителей, которые собираются выводить
новое  потомство. Семейные  узы при  этом  по необходимости ослабляются,  но
никогда не рвутся окончательно.
     У гусей триумфальный  крик еще более связан с персональным знакомством,
чем  у описанных  выше  уток.  Утки  тоже "болтают"  лишь  с  определенными,
знакомыми  товарищами; однако  у  них  узы,  возникающие  между  участниками
церемонии, не  так прочны, и добиться принадлежности к группе у  них  не так
трудно, как  у гусей.  У этих  случается,  что  гусю,  вновь прилетевшему  в
колонию,  --  или  купленному,  если  речь  идет  о домашних,  --  требуются
буквально  годы, чтобы  быть  принятым в  группу  совместного  триумфального
крика.
     Чужаку легче приобрести членство в группе  триумфального крика окольным
путем, если кто-то из партнеров этой группы влюбляется в него и они образуют
семью.
     За исключением  специальных  случаев влюбленности  и  принадлежности  к
семье по праву рождения -- триумфальный  крик бывает тем интенсивнее, а узы,
возникающие из него, тем прочнее, чем  дольше животные знают друг друга. При
прочих равных условиях  можно утверждать, что прочность связей триумфального
крика пропорциональна степени знакомства партнеров. Несколько утрируя, можно
сказать,  что  узы  триумфального  крика между двумя или несколькими  гусями
возникают  всегда,  когда степень  знакомства и доверия становятся для этого
достаточной.
     Когда  ранней  весной старые  гуси  предаются заботам  о  потомстве,  а
молодые,  однолетки  и  двухлетки,  любовным  помыслам  --  всегда  остается
какое-то  количество  неспарившихся  гусей  разного  возраста,  которые  как
"третьи лишние"  эротически  не заняты;  и они всегда объединяются в большие
или  меньшие группы. Обычно мы кратко называем  их бездетными. Это выражение
неточно, так как многие  молодые новобрачные, уже образовавшие прочные пары,
тоже еще не  высиживают птенцов. В таких  бездетных группах  могут возникать
по-настоящему прочные  триумфальные крики, не имеющие ни  малейшей  связи  с
сексуальностью. Обстоятельства принуждают каждого  из двух одиноких  гусей к
общению с другим, и случайно может возникнуть бездетное содружество  самца и
самки. Именно это произошло в  нынешнем году, когда старая овдовевшая гусыня
вернулась из нашей дочерней колонии серых гусей на Аммерзее и объединилась с
вдовцом, жившим на Зеевизен, супруга которого скончалась незадолго перед тем
по  неизвестной причине. Я  думал,  что здесь  начинается образование  новой
пары,  но Хельга  Фишер  с  самого начала  была убеждена, что  речь  идет  о
типичном  бездетном  триумфальном  крике,  который  может  еще  раз  связать
взрослого самца с такой же самкой. Так что  -- вопреки иному мнению -- между
мужчинами и женщинами бывают и отношения подлинной дружбы, не имеющие ничего
общего с влюбленностью.  Впрочем,  из  такой дружбы  легко  может возникнуть
любовь, и у гусей тоже.
     Существует давно известный  трюк  в разведении диких гусей: двух гусей,
которых хотят  спаровать, вместе пересаживают в другой зоопарк или  в другую
компанию  водоплавающих птиц. Там их обоих не любят, как "гадкого утенка", и
им  приходится искать общества  друг  друга.  Таким  образом добиваются, как
минимум, возникновения бездетного триумфального крика --  и можно надеяться,
что из него получится пара. Однако в моей практике было очень много случаев,
когда такие вынужденные  связи тотчас же разрушались  при возвращении птиц в
прежнее окружение.
     Связь  между  триумфальным криком  и  сексуальностью,  т.е.  собственно
инстинктом  копуляции, не  так легко  понять.  Во всяком  случае, эта  связь
слаба, и  все  непосредственно  половое играет  в  жизни диких гусей  сугубо
подчиненную роль. Что объединяет пару гусей на всю жизнь -- это трицмфальный
крик,  а  не  половые отношения супругов. Наличие  прочных уз  триумфального
крика  между двумя индивидами "прокладывает путь",  т.е. до какой-то степени
способствует появлению половой  связи. Если два гуся -- это могут быть и два
гусака -- очень долго связаны союзом этой церемонии,  то в конце концов они,
как правило, пробуют  совокупляться. Напротив, половые связи,  которые часто
возникают уже у годовалых  птиц, -- задолго до наступления половой зрелости,
-- по-видимому никак  не благоприятствуют развитию уз  триумфального  крика.
Если  две  молодые птицы многократно  совокупляются, из  этого нельзя делать
каких-либо выводов о возникновении будущей пары.
     Напротив,   достаточно  лишь   самого   малого  намека  на  предложение
триумфального крика со стороны молодого гусака,  -- если  только  он находит
ответ у самки, -- чтобы со  значительной  вероятностью  предсказать,  что из
этих двух сложится прочная пара. Эти нежные отношения, в которых сексуальные
реакции  вообще  не  играют никакой роли,  к концу  лета или к  началу осени
кажутся  уже совершенно исчезнувшими;  однако, когда по  второй весне  своей
жизни молодые гуси начинают  серьезное ухаживание -- они  поразительно часто
находят  свою  прошлогоднюю  первую  любовь.  Слабая  и в  некотором  смысле
односторонняя  связь, существующая между триумфальным криком и  копуляцией у
гусей,  в значительной степени  аналогична той, какая бывает и у  людей,  --
связи между влюбленностью и грубо-сексуальными реакциями.
     "Чистая"  любовь через нежность  ведет к физическому сближению, которое
при  этом отнюдь не рассматривается как нечто существенное в данной связи; в
то  же  время,  возбуждающие  ситуации  и  партнеры,  вызывающие  сильнейшее
сексуальное влечение, далеко не  всегда  приводят к  пылкой  влюбленности. У
серых гусей  эти  две  функциональные  сферы  могут  быть так же оторваны  и
независимы  одна  от  другой, как и у людей, хотя, разумеется, "в нормальном
случае",  для  выполнения  своей  задачи  по  сохранению  вида,  они  должны
совпадать и относиться к одному и тому же индивиду.
Записан
Вика
Опытный
*
Offline Offline

Пол: Женский
Откуда: Санкт-Петербург - Воронеж
Сообщений: 7886


Просмотр профиля
« Ответ #27 : 21:55:07 05.04.2011 »

     Понятие "нормального" является одним из самых труднеопределимых во всей
биологии;  но в  то  же  время, к сожалению, оно столь же необходимо, как  и
обратное  ему понятие патологического. Мой друг Бернхард  Холлман, когда ему
попадалось что-нибудь  особенно причудливое или необъяснимое  в строении или
поведении  какого-либо  животного, обычно  задавал  наивный  с  виду вопрос:
"Конструктор  этого  хотел?"  И  в  самом  деле,  единственная   возможность
определить  "нормальную"  структуру  или  функцию  состоит  в  том,  что  мы
утверждаем:  они  являются как раз такими, какие под давлением отбора должны
были развиться именно в данной форме -- и ни в какой иной -- ради выполнения
задачи сохранения вида, К несчастью, это определение оставляет в стороне все
то, что развилось именно так, а не иначе, по  чистой случайности -- но вовсе
не должно подпадать  под определение ненормального,  патологического. Однако
мы понимаем под "нормальным" отнюдь  не какое-то среднее, полученное из всех
наблюдавшихся случаев;  скорее это выработанный эволюционный тип, который --
по понятным причинам -- в чистом виде осуществляется крайне редко или вообще
никогда.  Тем  не  менее, эта сугубо идеальная конструкция  нам  необходима,
чтобы было  с чем сравнивать  реальные случаи.  В учебнике зоологии поневоле
приходится   описывать  --   в  качестве  представителя  вида  --  какого-то
совершенного,  идеального мотылька; мотылька, который именно в этой форме не
встречается нигде и никогда, потому что  все экземпляры, какие можно найти в
коллекциях, отличаются  от  него,  каждый  чем-то своим.  Точно так же мы не
можем обойтись без "идеальной" конструкции нормального поведения серых гусей
или   какого-либо   другого   вида  животных;  такого   поведения,   которое
осуществлялось  бы без влияния каких-либо  помех  и  которое встречается  не
чаще, чем безупречный тип  мотылька. Люди, одаренные  хорошей способностью к
образному   восприятию,   видят  идеальный  тип   структуры  или.  поведения
совершенно   непосредственно,  т.е.   они  в  состоянии  вычленить  сущность
типичного из фона случайных  мелких несообразностей. Когда мой учитель Оскар
Хейнрот  в своей, ставшей классической,  работе  о семействе  утиных  (1910)
описал пожизненную и безусловную супружескую верность серых гусей в качестве
"нормы", -- он  совершенно правильно абстрагировал  свободный  от  нарушений
идеальный тип; хотя он и не мог наблюдать его в действительности уже потому,
что гуси живут иногда  более полувека, а  их  супружеская жизнь всего на два
года  короче. Тем не  менее его  высказывание верно,  и определенный  им тип
настолько  же  необходим  для  описания   и  анализа  поведения,   насколько
бесполезна была бы средняя норма, выведенная из множества единичных случаев.
Когда я недавно,  уже работая над этой главой, просматривал вместе с Хельгой
Фишер  все  ее  гусиные  протоколы, то  --  несмотря  на  все  вышеуказанные
соображения  -- был  как-то  разочарован  тем, что  описанный  моим учителем
нормальный  случай абсолютной "верности до  гроба" среди великого  множества
наших гусей  оказался сравнительно редок. Возмутившись  моим разочарованием,
Хельга сказала бессмертные слова:
     "Чего ты от них хочешь? Ведь гуси тоже всего лишь люди!" У диких гусей,
в  том  числе  --  это  доказано  --  и  у живущих  на  воле,  бывают  очень
существенные отклонения  от нормы брачного  и социального поведения. Одно из
них, очень частое, особенно интересно потому, что  у гусей оно поразительным
образом способствует, а не  вредит сохранению вида,  хотя у людей во  многих
культурах сурово осуждается; я имею в  виду связь  между двумя мужчинами. Ни
во  внешнем  облике,  ни  в  определении обоих полов  у  гусей  нет  резких,
качественных различий. Единственный  ритуал  при образовании  пары,  --  так
называемый  изгиб  шеи, -- который у  разных  полов  существенно отличается,
выполняется лишь в том случае, когда будущие партнеры не  знают друг друга и
потому несколько побаиваются. Если этот ритуал пропущен, то ничто  не мешает
гусаку адресовать свое  предложение триумфального крика не самке, а  другому
самцу.
     Такое происходит особенно часто, хотя не  только в  тех  случаях, когда
все гуси слишком хорошо  знают друг друга изза тесного  содержания в неволе.
Пока мое отделение Планковского Института физиологии поведения располагалось
в Бульдерне, в Вестфалии, и нам приходилось держать всех наших водоплавающих
птиц на одном,  сравнительно  небольшом пруду,  --  это случалось  настолько
часто,  что  мы долгое время  ошибочно считали, будто нахождение  разнополых
партнеров происходит у серых  гусей  лишь методом проб  и ошибок. Лишь много
позже мы обнаружили  функцию церемонии  изгиба шеи, в подробности которой не
станем здесь вдаваться.
     Когда молодой  гусак  предлагает триумфальный  крик другому самцу и тот
соглашается,  то  каждый  из  них приобретает  гораздо  лучшего  партнера  и
товарища, -- насколько это  касается именно данной  функциональной сферы, --
чем  мог бы найти  в самке. Так как внутривидовая агрессия у гусаков гораздо
сильнее,  чем  у гусынь, то и  сильнее  предрасположенность  к триумфальному
крику, и  они вдохновляют друг  друга  на великие  дела.  Поскольку  ни одна
разнополая  пара  не  в  состоянии  им  противостоять,  такая  пара  гусаков
приобретает очень высокое, если  не  наивысшее  положение  в  иерархии своей
колонии. Они  хранят  пожизненную верность  друг другу,  по крайней  мере не
меньшую,  чем  в разнополых парах.  Когда мы  разлучили нашу старейшую  пару
гусаков. Макса и  Копфшлица,  сослав Макса в дочернюю колонию серых гусей на
Ампер-Штаузее у Фюрстенфельдбрюка, то через год траура оба они спаровались с
самками, и обе пары вырастили птенцов. Но когда Макса вернули на Эсс-зее, --
без  супруги  и  без  детей,  которых мы  не  смогли  поймать,  --  Копфшлиц
моментально бросил свою  семью и вернулся к  нему.  Супруга  Копфшлица и его
сыновья, по-видимому,  оценили ситуацию совершенно точно и пытались прогнать
Макса яростными атаками,  но им это не удалось.  Сегодня два гусака держатся
вместе, как всегда, а покинутая  супруга  Копфшлица  уныло ковыляет  за ними
следом, соблюдая определенную дистанцию.
     Понятие,  которое  обычно  связывается со  словом  "гомосексуальность",
определено и очень плохо, и очень широко.
     "Гомосексуалист" -- это и одетый в женское платье, подкрасившийся юноша
в притоне, и герой греческих мифов;  хотя первый  из  них в  своем поведении
приближается к противоположному полу, а второй -- во всем, что  касается его
поступков, -- настоящий супермен и  отличается  от нормального  мужчины лишь
выбором  объектов своей половой активности. В эту категорию попадают и  наши
"гомосексуальные"  гусаки. Им извращение более "простительно", чем  Ахиллу и
Патроклу, уже  потому, что самцы и  самки  у гусей различаются меньше, чем у
людей. Кроме того, они ведут себя гораздо более "по-людски", чем большинство
людейгомосексуалистов, поскольку  никогда не совокупляются  и не  производят
заменяющих  действий,  либо  делают  это  в  крайне  редких,  исключительных
случаях. Правда,  по  весне  можно видеть, как  они  торжественно  исполняют
церемонию  прелюдии к совокуплению: то красивое, грациозное погружение шеи в
воду,  которое видел у лебедей и прославил в стихах  поэт Гельдерлин.  Когда
после этого ритуала они намереваются перейти  к копуляции, то -- естественно
--  каждый пытается взобраться на другого, и ни один не думает распластаться
на воде на манер самки.  Дело, таким образом, заходит в  тупик, и они бывают
несколько  рассержены  друг  на  друга, однако  оставляют  свои  попытки без
особого возмущения  или  разочарования. Каждый  из них  в  какой-то  степени
относится  к другому как к своей  жене, но если  она несколько фригидна и не
хочет  отдаваться -- это не наносит сколь-нибудь заметного ущерба их великой
любви. К началу лета гусаки постепенно привыкают к тому, что копуляция у них
не получается,  и прекращают свои попытки; однако интересно, что за зиму они
успевают это  забыть и следующей весной с новой надеждой стараются потоптать
друг друга.
     Часто,  хотя далеко  не всегда,  сексуальные побуждения  таких гусаков,
связанных  друг  с  другом  триумфальным  криком,  находят  выход  в  другом
направлении. Эти гусаки  оказываются  невероятно притягательны для  одиноких
самок, что вероятно объясняется их высоким иерархическим рангом, который они
приобретают благодаря объединенной боевой мощи.  Во  всяком случае, рано или
поздно находится гусыня,  которая на небольшом  расстоянии следует  за двумя
такими  героями,  но влюблена  --  как  показывают  детальные  наблюдения  и
последующий ход событий -- в одного из них. Поначалу такая девушка стоит или
соответственно плавает  рядышком, как  бедный "третий лишний",  когда гусаки
предпринимают свои  безуспешные попытки к  соитию;  но рано  или поздно  она
изобретает хитрость -- ив тот момент, когда ее избранник пытается взобраться
на партнера, она быстренько втискивается между ними  в позе готовности.  При
этом она  всегда предлагает  себя одному и тому же  гусаку! Как  правило, он
взбирается  на  нее;  однако тотчас  же после  этого --  тоже как правило --
поворачивается к своему другу и выполняет для него финальную церемонию:
     "Но думал-то я при этом о тебе!" Часто второй гусак принимает участие в
этой   заключительной   церемонии,   по   всем   правилам.    В   одном   из
запротоколированных случаев гусыня не следовала  повсюду за обоими гусаками,
а около полудня, когда у гусей  особенно  сильно  половое возбуждение, ждала
своего возлюбленного в определенном углу пруда.
     Он приплывал к  ней  второпях, а тотчас после  соития снимался  и летел
через пруд назад к своему другу, чтобы  исполнить с  ним эпилог  спаривания,
что  казалось особенно  недружелюбным по отношению  к  даме. Впрочем, она не
выглядела "оскорбленной".
     Для гусака такая половая связь может постепенно превратиться в "любимую
привычку",  а гусыня с  самого начала была готова  добавить свой голос к его
триумфальному крику.  С  упрочением  знакомства  уменьшается  дистанция,  на
которой  следует  гусыня  за парой  самцов; так  что другой,  который  ее не
топчет,  тоже  все  больше  и  больше  привыкают  к  ней.  Затем  она  очень
постепенно, сначала робко, а потом со все возрастающей уверенностью начинает
принимать участие  в триумфальном  крике  обоих друзей, а они все  больше  и
больше привыкают к ее постоянному  присутствию. Таким обходным путем,  через
долгое-долгое  знакомство, самка из более или менее нежелательного довеска к
одному  из  гусаков   превращается   в  почти  полноправного   члена  группы
триумфального  крика,  а  через  очень  долгое время --  даже  в  совершенно
полноправного.
     Этот  длительный  процесс   может  быть   сокращен  одним  чрезвычайным
событием. Если гусыня, не получавшая ни от кого помощи  в защите  гаездового
участка,  сама добыла себе место,  сама устроила гнездо и насиживает яйца --
вот тут  может случиться, что оба гусака  находят ее  и адаптируют (либо  во
время  насиживания,  либо уже  после появления  птенцов).  То  есть,  строго
говоря, они адаптируют выводок, гусят; но мирятся с тем, что у них есть мать
и  что она  шумит вместе со всеми,  когда они триумфально  кричат  со своими
приемными детьми, которые в  действительности являются отпрысками одного  из
них. Стоять на страже у гнезда и водить за собой детей -- это, как писал уже
Хейнрот, поистине вершины жизни  гусака, очевидно более нагруженные эмоциями
и аффектацией,  нежели прелюдия к соитию  и оно само; потому здесь создается
лучший мост для установления тесного знакомства участвующих индивидов  и для
возникновения общего триумфального крика. Независимо от пути, в конце концов
через несколько  лет  они приходят к  настоящему  браку  втроем, при котором
раньше или позже  второй гусак тоже начинает  топтать гусыню и все три птицы
вместе  участвуют в любовной игре. Самое  замечательное в  этом тройственном
браке -- а мы имели возможность наблюдать целый ряд таких случаев -- состоит
в его биологическом успехе: они постоянно держатся на самой вершине иерархии
в  своей колонии,  всеща сохраняют  свой гнездовой  участок и из года в  год
выращивают    достаточно    многочисленное   потомство.    Таким    образом,
"гомосексуальные" узы триумфального крика  двух гусаков никак нельзя считать
чем-то патологическим, тем более что они встречаются и у гусей,  живущих  на
свободе:  Питер Скотт  наблюдал  у  диких  короткоклювых  гусей  в  Исландии
значительный процент семей,  которые  состояли из двух самцов и одной самки.
Там биологическое преимущество, вытекающее из удвоения оборонной мощи отцов,
было еще  более явным, чем у наших гусей,  в значительной степени защищенных
от хищников.
     Я  достаточно  подробно  описал,  как новый член  может  быть  принят в
закрытый круг группы триумфального крика в силу долгого знакомства. Осталось
показать еще такое событие, при котором узы  триумфального  крика  возникают
внезапно,  словно взрыв, и  мгновенно  связывают двух индивидов навсегда. Мы
говорим в этом  случае -- безо всяких  кавычек, -- что они влюбились  друг в
друга.
     Английское "to  fall in love"  и ненавистное мне из-за его вульгарности
немецкое выражение  "втюриться"  -- оба  наглядно передают внезапность этого
события.
     У  самок  и  у  очень  молодых  самцов изменения в поведении  --  из-за
некоторой "стыдливой" сдержанности -- бывают не столь явными, как у взрослых
гусаков, но отнюдь не менее глубокими и роковыми, скорее наоборот. Зрелый же
самец  оповещает о  своей  любви  фанфарами и литаврами;  просто невероятно,
насколько  может  внешне  измениться  животное,  не  располагающее ни  ярким
брачным  нарядом,  как  костистые  рыбы, распаленные  таким  состоянием,  ни
специальной  структурой  оперения,   как  павлины  и  многие  другие  птицы,
демонстрирующие при сватовстве  свое  великолепие. Со  мной случалось, что я
буквально не узнавал хорошо знакомого гусака, если он успевал "влюбиться" со
вчера на сегодня. Мышечный тонус повышен, в результате возникает энергичная,
напряженная   осанка,  меняющая  обычный  контур   птицы;   каждое  движение
производится  с  избыточной  мощью;  взлет, на  который  в  другом состоянии
решиться  трудно,  влюбленному гусаку  удается  так, словно он  не  гусь,  а
колибри;  крошечные  расстояния,  которые каждый  разумный  гусь  прошел  бы
пешком, он  пролетает, чтобы шумно, с триумфальным криком  обрушиться  возле
своей  обожаемой.  Такой  гусак  разгоняется  и  тормозит, как подросток  на
мотоцикле,  и в  поисках  ссор, как мы  уже  видели, тоже  ведет  себя очень
похоже.
     Влюбленная  юная самка  никогда не навязывается  своему  возлюбленному,
никогда не бегает за ним; самое большее -- она "как бы случайно" находится в
тех местах, ще  он часто бывает. Благосклонна ли она к его сватовству, гусак
узнает  только по игре ее глаз; причем когда он  совершает свои подвиги, она
смотрит не прямо на него, а "будто бы" куда-то в  сторону. На самом деле она
смотрит  на  него,  но не поворачивает головы, чтобы не  выдать  направление
своего взгляда, а следит за  ним  краем глаза,  точь-в-точь как это бывает у
дочерей человеческих.
     Как это, к сожалению, бывает и у людей,  иногда волшебная  стрела Амура
попадает только в одного. Судя по  нашим протоколам,  это  чаще  случается с
юношей, чем с девушкой;  но тут  возможна ошибка, за счет  того,  что тонкие
внешние проявления девичьей влюбленности у гусей тоже труднее заметить,  чем
более явные  проявления мужской. У самца сватовство часто  бывает успешным и
тогда, когда предмет его любви не отвечает ему таким же чувством, потому что
ему дозволено самым беззастенчивым  образом преследовать  свою возлюбленную,
отгонять всех других претендентов и безмерным упорством  своего постоянного,
преисполненного  ожиданий  присутствия  постепенно добиться  того,  что  она
привыкает  к нему и вносит  свой голос в его триумфальный крик. Несчастная и
окончательно безнадежная влюбленность случается главным образом тогда, когда
ее объект  уже прочно связан с кем-то другим. Во  всех наблюдавшихся случаях
такого рода гусаки очень скоро отказывались от своих притязаний. Но об одной
очень ручной гусыне, которую я сам  вырастил, в протоколе значится,  что она
более четырех лет  в  неизменной любви своей ходила следом  за счастливым  в
браке  гусаком.  Она  всегда  "как бы случайно"  скромно  присутствовала  на
расстоянии нескольких метров от  его семьи. И ежегодно  доказывала  верность
своему возлюбленному неоплодотворенной кладкой.
     Верность  в  отношении  триумфального  крика  и  сексуальная   верность
своеобразно коррелируются, хотя и по-разному у самок и у самцов. В идеальном
нормальном случае, когда все ладится и не  возникает никаких  помех, -- т.е.
когда пара здоровых, темпераментных серых гусей влюбляется  друг в друга  по
первой своей весне, и ни один из них не теряется, не попадает в зубы к лисе,
не погибает от глистов, не сбивается ветром в телеграфные провода и т.д., --
оба гуся,  скорее всего, будут всю жизнь верны друг другу как в триумфальном
крике, так и в половой связи. Если  судьба  разрушает узы первой любви, то и
гусак, и  гусыня могут  вступить  в новый  союз  триумфального крика, -- тем
легче,  чем  раньше  случилась беда,  --  хотя при  этом заметно  нарушается
моногамность половой  активности,  причем у гусака  сильнее,  чем у  гусыни.
Такой самец вполне  нормально празднует триумфы со  своей  супругой,  честно
стоит на страже у гнезда, защищает  свою семью  так же отважно, как  и любой
другой;  короче  говоря, он  во всех отношениях образцовый отец семейства --
только при случае  топчет других  гусынь. В особенности  он предрасположен к
этому  греху  в тех случаях,  когда его  самки нет поблизости;  например, он
ще-то  вдали  от гнезда, а  она сидит  на  яйцах. Но  если  его  "любовница"
приближается к выводку или к центру их гнездового участка, гусак очень часто
нападает  на нее и гонит  прочь. Зрители, склонные  очеловечивать  поведение
животных, в таких случаях обвиняют гусака в стремлении сохранить его "связь"
в тайне от супруги,  -- что, разумеется, означает чрезвычайное преувеличение
его умственных способностей.
     В действительности, возле семьи или гнезда он реагирует на чужую гусыню
так же, как на любого гуся, не принадлежащего к их группе; в то время как на
нейтральной территории отсутствует реакция защиты  семейства, которая мешала
бы ему видеть в  ней самку. Чужая  самка является лишь партнершей в  половом
акте;  гусак не проявляет никакой склонности задерживаться возле нее, ходить
с ней вместе  и  уж  тем более защищать  ее  или ее  гнездо. Если появляется
потомство, то выращивать своих внебрачных детей ей приходится самой.
     "Любовница", со своей стороны, старается осторожно и "как бы  случайно"
быть  поближе к своему другу. Он ее не любит, но она его -- да,  т.е.  она с
готовностью приняла бы его предложение триумфального крика, если бы он такое
сделал. У  самок серых  гусей  готовность к половому  акту  гораздо  сильнее
связана с влюбленностью, чем у  самцов; иными словами, известная диссоциация
между  узами  любви  и  сексуальным  влечением  у  гусей тоже легче  и  чаще
проявлетя  среди  мужчин,  чем среди женщин. И  войти  в новую  связь,  если
порвалась прежняя, гусыне тоже гораздо труднее, чем гусаку. Прежде всего это
относится к ее первому вдовству.
     Чем чаще она становится вдовой или партнер  ее покидает -- тем легче ей
становится найти нового; впрочем, тем слабее бывают, как правило, новые узы.
Поведение многократно вдовевшей или  "разводившейся" гусыни весьма далеко от
типичного. Сексуально более активная,  менее заторможенная чопорностью,  чем
молодая  самка, -- одинаково  готовая вступить и в  новый союз триумфального
крика,  и  в  новую  половую связь, --  такая гусыня  становится  прототипом
"роковой женщины". Она прямо-таки провоцирует серьезное  сватовство молодого
гусака, который был бы готов к пожизненному союзу,  но  через короткое время
повергает своего избранника в горе, бросая его ради нового возлюбленного.
     Биография  самой старой нашей серой гусыни Ады -- чудесный пример всего
сказанного, ее история  закончилась поздней  "великой страстью" и счастливым
браком,   но  это  довольно  редкий  случай.  Протокол  Ады  читается,   как
захватывающий роман, -- но ему место не в этой книге.
     Чем дольше прожила пара в счастливом супружестве и чем ближе  подходило
их бракосочетание к очерченному выше идеальному случаю, тем труднее  бывает,
как  правило, овдовевшему супругу вступить в новый союз триумфального крика.
Самке,  как мы  уже  говорили,  еще  труднее,  чем самцу. Хейнрот  описывает
случаи, когда  овдовевшие  гусыни  до  конца  жизни  оставались  одинокими и
сексуально пассивными. У гусаков мы ничего подобного не наблюдали:
     даже поздно овдовевшие сохраняли траур не больше года, а затем начинали
вступать  в систематические половые  связи, что  в  конечном  итоге окольным
путем  приводило  все  к  тем же узам триумфального  крика.  Из  только  что
описанных правил существует  масса исключений. Например, мы видели, как одна
гусыня,  долго прожившая в  безукоризненном  браке,  тотчас же после  потери
супруга  вступила  в  новый,  во  всех  отношениях  полноценный  брак.  Наше
объяснение, что, мол, в прежнем супружестве что-то  все-таки было, вероятно,
не в порядке,  уж  очень  похоже на  "домогательство  первопричин" ("petitio
principii") .
     Побные  исключения  настолько редки, что мне,  пожалуй,  лучше было  бы
вообще о них промолчать, чтобы не портить правильное впечатление о прочности
и  постоянстве, которые характеризуют узы  триумфального крика  не только  в
идеализированном "нормальном" случае, но и в статистическом  среднем из всех
наблюдавшихся случаев.
     Если воспользоваться каламбуром, то триумфальный крик -- это  лейтмотив
среди  всех  мотиваций,  определяющих  повседневную  жизнь  диких гусей.  Он
постоянно звучит едва заметным призвуком в обычном  голосовом контакте, -- в
том гоготанье,  которое Зелма Лагерлеф  удивительно верно  перевела словами:
"Здесь  я,  ты где?" -- несколько усиливаясь  при недружелюбной встрече двух
семей и полностью исчезая  лишь  при кормежке на пастбище, а особенно -- при
тревоге,  при  общем  бегстве или  при перелетах  крупных  стай  на  большие
расстояния. Однако  едва лишь проходит такое волнение, временно  подавляющее
триумфальный крик, как у гусей тотчас же вырывается -- в опредленной степени
как симптом  контраста --  быстрое приветственное  гоготанье, которе  мы уже
знаем   как  самую   слабую   степень  триумфального  крика.  Члены  группы,
объединенной  этими  узами,  целый день  и при  каждом удобном  случае,  так
сказать, уверяют друг друга: "Мы едины, мы вместе против всех чужих".
     По  другим  инстинктивным  действиям мы уже  знаем о  той замечательной
спонтанности,  об  исходящем  из  них  самих  производстве стимулов, которое
является специфичным для какого-то определенного поведенческого акта и масса
которого  в  точности  настроена  на  "потребление" данного  действия;  т.е.
производство тем обильнее,  чем  чаще животному  приходится выполнять данное
действие.  Мыши  должны  грызть,  курицы  клевать,  а  белки   прыгать.  При
нормальных жизненных условиях им это необходимо, чтобы прокормиться.
     Но когда в условиях лабораторного плена такой  нужды нет  -- им это все
равно необходимо; именно потому,  что все инстинктивные действия порождаются
внутренним  производством стимулов, а  внешние раздражители лишь  направляют
осуществление этих действий в конкретных условиях места и времени. Точно так
же  серому  гусю  необходимо триумфально  кричать,  и  если  отнять  у  него
возможность   удовлетворять  эту   потребность,   то   он   превращается   в
патологическую карикатуру на самого себя. Он не может разрядить накопившийся
инстинкт  на  каком-нибудь эрзац-объекте, как это делает мышь, грызущая  что
попало, или белка, стереотипно скачущая по клетке, чтобы избавиться от своей
потребности в движении. Серый  гусь,  не имеющий  партнера,  с которым можно
триумфально кричать, сидит или бродит печальный и подавленный.
     Если  Йеркс однажды так метко  сказал о шимпанзе,  что один шимпанзе --
это  вообще не  шимпанзе, то к  диким  гусям  это относится  еще  в  большей
степени, даже  тогда  --  как раз, особенно  тогда, -- когда  одинокий  тусь
находится  в  густонаселенной   колонии,  где   у  него  нет   партнера   по
триумфальному крику. Если такая печальная ситуация преднамеренно создается в
опыте,  в  котором  одного-единственного  гусенка  выращивают,  как  Каспара
Хаузера,  изолированно  от  сородичей,   то  у  этого  несчастного  создания
наблюдается  ряд  характерных поведенческих  отклонений. Они 1 Каспар Хаузер
(1812-1833) -- его происхождение загадочно.
     Объявился  в  Нюрнберге  в  мае  1828 г.  Назвался  Каспаром  Хаузером;
рассказывал о себе, что сидел один в темном помещении,  сколько себя помнит.
Его история послужила сюжетом целого ряда литературных произведений, поэтому
немецкому  читателю  "К.  Х."  говорит  о  многом.  ------------------------
относятся и к неодушевленному, и -- в еще большей степени -- к одушевленному
окружению;   и    чрезвычайно   многозначительно   похожи   на   отклонения,
установленные  Рене  Шпицем  у  госпитализированных  детей,  которые  лишены
достаточных  социальных  контактов.   Такое   существо   не  только   лишено
способности реагировать должным образом на раздражения из внешней среды; оно
старается, по возможности, уклониться от любых внешних воздействий.
     Поза    лежа    лицом   к   стене   является   при   таких   состояниях
"патогномической", т.е. она уже сама по себе достаточна для диагноза. Так же
и гуси,  которых психически искалечили подобным образом, садятся, уткнувшись
клювом  в угол  комнаты;  а если поместить  в  одну  комнату двух --  как мы
сделали  однажды, -- то в два угла, расположенные  по  диагонали. Рене Шпиц,
которому мы показали этот  эксперимент, был просто потрясен  такой аналогией
между поведением наших  подопытных животных и тех детей, которых он изучал в
сиротском приюте. В отличие от детей, про  гусей мы  еще не знаем, насколько
такой  калека  поддается  лечению,  ибо  на  восстановление требуются  годы.
Пожалуй,  еще  более   драматично,   чем   такая  экспериментальная   помеха
возникновению уз триумфального  крика,  действует насильственный разрыв этих
уз, который в естественных условиях  случается слишком часто. Первая реакция
на  исчезновение партнера  состоит  в  том,  что  серый  гусь  изо всех  сил
старается  его отыскать.  Он  беспрерывно,  буквально  день и  ночь,  издает
трехслоговый дальний зов, торопливо  и взволнованно обегает привычные места,
в которых обычно бывал  вместе с пропавшим,  и все больше  расширяет  радиус
своих поисков, облетая  большие пространства с непрерывным призывным криком.
С утратой  партнера  тотчас  же пропадает какая  бы то ни было готовность  к
борьбе, осиротевший  гусь  вообще  перестает защищаться от своих  сородичей,
убегает от более  молодых  и слабых;  а поскольку  о его состоянии  сразу же
"начинаются  толки" в  колонии, то  он  мигом  оказывается на  самой  низшей
ступени иерархии. Порог всех  раздражении, вызывающих  бегство,  понижается;
птица  проявляет крайнюю  трусость не только по отношению  к  сородичам, она
реагирует на все раздражения  внешнего  мира с большим  испугом, чем прежде.
Гусь, бывший до этого ручным, может начать бояться людей, как дикий.
     Иногда,  правда,  у  гусей,  выращенных  человеком,   может   случиться
обратное:  осиротевшая  птица  снова  привязывается  к  своему  опекуну,  на
которого  уже не обращала никакого  внимания, пока  была счастливо связана с
другими  гусями.  Так  произошло,  например, с гусаком  Копфшлицем, когда мы
отправили в ссылку его друга Макса.
     Дикие гуси, нормальным образом выращенные их собственными родителями, в
случае  потери  партнера  могут вернуться  к  родителям, к  своим братьям  и
сестрам,  с которыми они перед тем  уже не поддерживали  каких-либо заметных
отношений, но -- как показывают именно эти наблюдения -- сохраняли латентную
привязанность к ним.
     Несомненно,  к этой же сфере  явлений относится и  тот  факт, что гуси,
которых мы уже  взрослыми  переселили  в  дочерние  колонии  нашего гусиного
хозяйства   --  на   озеро   Аммерзее   или   на  пруды   Амперштаувайер   в
Фюрстенфельдбрюке,  -- возвращались  в  прежнюю  колонию  на Эсс-зее  именно
тогда, когда теряли своих супругов или партнеров по триумфальному крику.
     Все описанные выше симптомы, относящиеся к вегетативной нервной системе
и к поведению, очень  похоже проявляются и у скорбящих людей.  Джон Баулби в
своем исследовании  грусти  у  маленьких  детей  дал  наглядную трогательную
картину  этих  явлений;  и  просто невероятно, до каких деталей простирается
здесь аналогия  между человеком  и птицей! В точности  как человеческое лицо
при длительном сохранении описанного депрессивного состояния бывает отмечено
постоянной неподвижностью -- "убито  горем",  -- то же самое происходит  и с
лицом  серого   гуся.  В   обоих  случаях   за   счет  длительного  снижения
симпатического тонуса особенно подвержены изменениям нижние окологлазья, что
характерно  для внешнего  проявления  "опечаленности".  Мою  любимую  старую
гусыню Аду я издали  узнаю  среди  сотен  других гусей  по  этому  скорбному
выражению ее глаз;  и я  получил однажды впечатляющее подтверждение, что это
не плод  моей  фантазии. Один очень опытный знаток животных, особенно  птиц,
ничего не знавший о предыстории Ады, вдруг показал на нее и сказал:
     "Это гусыня, должно быть, хлебнула горя!" Из принципиальных соображений
теории познания  мы считаем  ненаучными,  незаконными любые  высказывания  о
субъективных  переживаниях  животных,  за  исключением одного:  субъективные
переживания у животных есть. Нервная система животного отличается от  нашей,
как  и  происходящие  в  ней  процессы; и  можно  принять  за  аксиому,  что
переживания,  идущие  параллельно  с   этими  процессами,  тоже  качественно
отличаются  от  наших.  Но  эта теоретически  трезвая  установка  по  поводу
субъективных  переживаний  у животных,  естественно, никак не  означает, что
отрицается  их существование. Мой  учитель Хейнрот на упрек, что он будто бы
видит в животном бездушную машину, обычно отвечал с улыбкой:
     "Совсем наоборот,  я  считаю  животных  эмоциональными людьми  с  очень
слабым  интеллектом!"  Мы  не  знаем  и  не  можем  знать,  что  субъективно
происходит в гусе, который проявляет  все объективные симптомы человеческого
горя.
Записан
Вика
Опытный
*
Offline Offline

Пол: Женский
Откуда: Санкт-Петербург - Воронеж
Сообщений: 7886


Просмотр профиля
« Ответ #28 : 21:55:37 05.04.2011 »

     Но мы не можем удержаться от чувства, что его страдание сродни нашему!
     Чисто объективно -- все поведение, какое можно наблюдать у дикого гуся,
лишенного  уз  триумфального крика, имеет наибольшее  сходство с  поведением
животных,  очень  привязанных  к  месту  обитания,   когда  их  вырывают  из
привычного окружения и пересаживают в чужую обстановку.  Здесь начинаются те
же отчаянные  поиски, и так же пропадает  всякая  боеготовность  до тех пор,
пока  животное  не  найдет   свои  родные  места.  Для  сведущего   человека
характеристика связи серого  гуся  с  партнером по триумфальному крику будет
наглядной и меткой, если сказать, что гусь относится к партнеру так же -- со
всех точек  зрения,  --  как относится к центру своей территории чрезвычайно
привязанное  к своему  участку животное,  у  которого  эта привязанность тем
сильнее,  чем  больше "степень  его  знакомства" с нею.  В  непосредственной
близости к этому центру не только внутривидовая агрессия, но и многие другие
автономные  жизненные проявления соответствующего вида  достигают  наивысшей
интенсивности. Моника Майер-Хольцапфель определила партнера по личной дружбе
как  "животное,  эквивалентное  дому",  и  тем самым ввела  термин,  который
успешно избегает антропоморфной субъективизации  поведения  животных, но при
этом  во  всей  полноте  охватывает значение  чувств,  вызываемых  настоящим
другом.
     Поэты и психоаналитики давно уже знают, как близко соседствуют любовь и
ненависть;  знают,  что  и  у   нас,  людей,  объект  любви   почти  всегда,
"амбивалентно",  бывает и объектом  агрессии. Триумфальный крик у гусей -- я
подчеркиваю  снова и  снова -- это лишь аналог,  в самом  лучшем случае лишь
яркая, но упрощенная модель  человеческой  дружбы и любви; однако эта модель
знаменательным    образом    показывает,   как   может    возникнуть   такая
двойственность.  Если  даже  -- при нормальных  условиях  -- во втором  акте
церемонии, в дружеском приветственном повороте друг к другу агрессия у серых
гусей  совершенно  отсутствует,  то  в целом  -- особенно  в  первой  части,
сопровождаемой  "раскатом",  --  ритуал  содержит  полную  меру  автохтонной
агрессии, которая направлена, хотя  и скрытно, против возлюбленного друга  и
партнера.
     Что это  именно так -- мы знаем не только  из эволюционных соображений,
приведенных в  предыдущей главе, но и из наблюдения  исключительных случаев,
которые высвечивают взаимодействие первичной агрессии и  ставших автономными
мотиваций триумфального крика.
     Наш самый старый белый гусь, Паульхен, на втором  году жизни спаривался
с гусыней своего вида, но в то же время сохранял узы  триумфального  крика с
другим таким же гусаком,  Шнееротом,  который хотя  и не был  ему братом, но
стал таковым в  совместной жизни. У белых гусаков есть обыкновение -- широко
распространенное у настоящих и  у нырковых уток,  но очень редкое у гусей --
насиловать чужих  самок  (особенно тогда, когда  они  находятся  на  гнезде,
насиживая яйца). Так вот, когда на следующих год супруга Паульхена построила
гнездо, отложила яйца  и  стала  их насиживать,  возникла ситуация, столь же
интересная, сколь ужасная:  Шнеерот насиловал самку постоянно и  жесточайшим
образом, а Паульхен ничего на мог против  этого предпринять!  Когда  Шнеерот
являлся на гнездо и хватал гусыню, Паульхен с величайшей яростью бросался на
развратника, но  затем,  добежав до него,  обходил  его резким  зигзагом и в
конце концов нападал на  какой-нибудь  безобидный эрзац-объект, например  на
нашего  фотографа, снимавшего эту сцену.  Никогда прежде  я  не  видел столь
отчетливо  эту   власть  переориентирования,  закрепленного   ритуализацией:
Паульхен хотел напасть на Шнеерота, --  тот, вне  всяких  сомнений сомнений,
возбуждал  его   гнев,  --   но   не  мог,  потому  что  накатанная   дорога
ритуализованного действия проносила его мимо предмета ярости так же жестко и
надежно,   как  стрелка,  установленная  соответствующим  образом,  посылает
локомотив на соседний путь.
     Поведение этого белого гуся показывает совершенно  однозначно, что даже
стимулы,  определенно  вызывающие агрессию,  приводят  не к  нападению,  а к
триумфальному крику, если  исходят от партнера. У белых  гусей вся церемония
не разделяется на два акта так отчетливо, как  у серых, у которых первый акт
содержит больше агрессии  и  направляется наружу,  а  второй  состоит  почти
исключительно  в социально мотивированном  обращении к партнеру.  Белые гуси
вероятно вообще сильнее заряжены агрессивностью, чем наши дружелюбные серые.
Так же и их триумфальный  крик, который в этом отношении примитивнее у белых
гусей, чем у их серых родственников. Таким образом, в описанном ненормальном
случае смогло  возникнуть поведение, которое в механике побуждений полностью
соответствовало  исходному переориентированному нападению, нацеленному  мимо
партнера,  какое  мы уже видели  у цихлид. Здесь  хорошо применимо  Фрейдово
понятие регрессии.
     Несколько  иной процесс регрессии может внести определенные изменения и
в триумфальный крик серых  гусей, а именно  --  в его  вторую, неагрессивную
фазу;  и  в  этих  изменениях   отчетливо  проявляется  изначальное  участие
агрессивного  инстинкта. Это в  высшей  степени  драматичное  событие  может
произойти  лишь  в  том случае,  если два  сильных  гусака  вступают в  союз
триумфального крика,  как  описано  выше. Мы  уже  говорили, что  даже самая
боеспособная гусыня уступает в борьбе самому слабому гусаку, так что ни одна
нормальная пара гусей не может выстоять  против двух таких друзей, и  потому
они  стоят в иерархии гусиной колонии очень высоко.  С возрастом и с  долгой
привычкой  к  этому  высокому рангу  у  них растет  "самоуверенность",  т.е.
уверенность  в  победе,  а  вместе  с   тем  и  агрессивность.  Одновременно
интенсивность триумфального  крика растет  и вместе со  степенью  знакомства
партнеров, т.е.  с  продолжительностью их союза.  При  этих  обстоятельствах
вполне  понятно,  что церемония  единства  такой  пары  гусаков  приобретает
степень интенсивности, которая у разнополой пары не достигается никогда. Уже
неоднократно  упоминавшихся  Макса и Копфшлица,  которые  "женаты"  вот  уже
девять  лет,  я  узнаю издали по сумашедшей восторженности  их триумфального
крика.
     Так вот,  иногда бывает, что триумфальный крик таких гусаков выходит из
всяких  рамок,  доходит  до  экстаза,  --  и  тут  происходит  нечто  весьма
примечательное и жуткое.
     Крики становятся все громче, сдавленнее и быстрее, шеи вытягиваются все
более горизонтально и тем самым  теряют характерное для  церемонии  поднятое
положение, а угол,  на который  отклоняется переориентированное  движение от
направления   на   партнера,   становится   все   меньше.   Иными   словами,
ритуализованная  церемония  при   чрезмерном   нарастании  ее  интенсивности
утрачивает    те   двигательные    признаки,   которые   отличают    ее   от
неритуализованного прототипа. Таким  образом  происходит настоящая  Фрейдова
регрессия:    церемония   возвращается   к    эволюционно   более   раннему,
первоначальному  состоянию.  Впервые  такую  "разритуализацию" обнаружил  И.
Николаи  на  снегирях.  Церемония приветствия  у самочек  этих  птиц, как  и
триумфальный  крик  у гусей,  возникла  за  счет  ритуализации  из  исходных
угрожающих  жестов. Если усилить сексуальные побуждения самки снегиря долгим
одиночеством,  а  затем поместить ее вместе с самцом,  то она преследует его
жестами приветствия,  которые принимают агрессивный характер тем отчетливее,
чем сильнее напряжение полового инстинкта.
     У пары гусаков возбуждение такой экстатической любви-ненависти может на
любом  уровне  остановиться и вновь затихнуть; затем развивается хотя еще  и
крайне  возбужденный,  однако  нормальный  триумфальный крик,  завершающийся
тихим  и  нежным  гоготаньем,  даже  если  их  жесты  только  что  угрожающе
приближались к проявлениям  яростной агрессивности.  Даже если видишь  такое
впервые,  ничего  не  зная о только что  описанных  процессах,  --  наблюдая
подобные проявления чрезмерно пылкой любви, испытываешь какое-то  неприятное
чувство.
     Невольно приходят на ум выражения типа "Так тебя люблю, что съел бы" --
и вспоминается старая мудрость, которую  так  часто  подчеркивал  Фрейд, что
именно обиходная  речь обладает  надежным  и  верным  чутьем  к  глубочайшим
психологическим взаимосвязям.
     Однако  в  единичных  случаях  --  за десять  лет  наблюдений  у нас  в
протоколах  всего  три  таких  --  разритуализация, дошедшая  до  наивысшего
экстаза, не поворачивает вспять; и тогда происходит событие,  непоправимое и
влекущее  чрезвычайно тяжелые  последствия для дальнейшей  жизни участников:
угрожающие и боевые позы  обоих гусаков  приобретают все более чистую форму,
возбуждение доходит  до точки кипения,  -- и прежние друзья внезапно хватают
друг друга "за воротник" и ороговелым  сгибом крыла обрушивают  град ударов,
грохот  которых  разносится по  округе.  Такую  смертельно серьезную схватку
слышно  буквально  за  километр.   Обычная   драка   двух  гусаков,  которая
разгорается из-за  соперничества по поводу самки или места под гнездо, редко
длится больше нескольких секунд, а больше минуты -- никогда. В одной их трех
схваток между бывшими партнерами по триумфальному крику мы запротоколировали
продолжительность   боя   в  четверть  часа,  после  чего  бросились  к  ним
встревоженные шумом сражения. Ужасающая,  ожесточенная ярость таких  схваток
лишь  в  малой   степени  объясняется,  пожалуй,  тем  обстоятельством,  что
противники  слишком  хорошо  знакомы и потому испытывают  друг  перед другом
меньше страха,  чем  перед  чужаком. Чрезвычайная ожесточенность супружеских
ссор тоже черпается не  только из этого источника. Мне кажется, что, скорее,
в   каждой  настоящей   любви   спрятан  такой   заряд  латентной  агрессии,
замаскированной  узами  партнеров,  что при  разрыве этих  уз возникает  тот
отвратительный феномен,  который  мы  называем  ненавистью.  Нет  любви  без
агрессии, но нет и ненависти без любви!
     Победитель никогда не преследует побежденного, и мы  ни разу не видели,
чтобы между ними  возникла вторая схватка. Наоборот, в дальнейшем эти гусаки
намеренно  избегают   друг  друга;  если  гуси  большим  стадом  пасутся  на
болотистом   лугу  за   оградой,   они   всегда   находятся  в  диаметрально
противоположных точках. Если  они  случайно -- когда не заметят  друг  друга
вовремя -- или  в  нашем эксперименте оказываются  рядом,  то демонстрируют,
пожалуй, самое достопримечательное поведение, какое мне приходилось видеть у
животных;  трудно решиться  описать  его,  рискуя попасть под  подозрение  в
необузданной фантазии. Гусаки --  смущаются\ В подлинном смысле этого слова!
Они не в состоянии друг друга видеть,  друг на  друга посмотреть;  у каждого
взгляд  беспокойно  блуждает вокруг, колдовски притягивается к  объекту  его
любви и ненависти -- и отскакивает, как отдергивается палец  от раскаленного
металла.
     А  в добавление к  тому  оба беспрерывно  через  что-то  перепрыгивают,
оправляют  оперение, трясут клювом  нечто  несуществующее и т.д. Просто уйти
они тоже не  в состоянии, ибо все,  что может выглядеть  бегством, запрещено
древним заветом: "сохранять  лицо" любой ценой. Поневоле становится жалко их
обоих;  чувствуется, что  ситуация  чрезвычайно  болезненная. Исследователь,
занятый  проблемами  внутривидовой  агрессии, много  бы дал  за  возможность
посредством    точного    количественного   анализа   мотиваций   установить
пропорциональные  соотношения,  в  которых первичная  агрессия и автономное,
обособившееся побуждение к триумфальному крику взаимодействуют друг с другом
в  различных  частных  случаях такой  церемонии. По-видимому, мы  постепенно
приближаемся   к  решению  этой  задачи,  но  рассмотрение   соответствующих
исследований здесь увело бы нас слишком далеко.
     Вместо того мы хотели бы еще раз окинуть взглядом все то, что узнали из
данной главы об агрессии и о своеобразных механизмах торможения, которые  не
только  исключают какую бы то ни было борьбу между  совершенно определенными
индивидами, постоянно  связанными  друг с  другом,  но и  создают между ними
особого рода союз. С примером такого союза  мы  подробнее  познакомились  на
триумфальном крике гусей. Затем мы  хотим исследовать отношения между союзом
такого  рода  и  другими механизмами социальной совместной жизни, которые  я
описал  в   предыдущих   главах.  Когда  я  сейчас  перечитываю  ради  этого
соответствующие главы, меня охватывает чувство бессилия:  я сознаю,  что мне
не  удалось  воздать должное величию  и важности  эволюционных процессов,  о
которых -- мне кажется  -- я знаю, как они происходили, и которые  я решился
описать. Надо полагать,  более или менее одаренный речью ученый, который всю
свою жизнь занимался какой-то материей,  должен бы быть в состоянии изложить
результаты трудов своих таким образом, чтобы передать слушателю или читателю
не только то, что он знает, но и то, что он при этом чувствует. Мне остается
лишь надеяться, что чувство, которое я не сумел выразить в словах, повеет на
читателя из краткого изложения фактов, когда я воспользуюсь здесь подобающим
мне средством краткого научного резюме.
     Как мы  знаем  из  8-й  главы, существуют  животные,  которые полностью
лишены внутривидовой агрессии и всю жизнь держатся в прочно связанных стаях.
Можно было бы  думать,  что этим созданиям предначертано развитие постоянной
дружбы и братского  единения  отдельных  особей;  но как раз у таких  мирных
стадных  животных  ничего подобного не бывает никогда, их объединение всегда
совершенно  анонимно. Личные узы,  персональную дружбу мы находим  только  у
животных  с  высокоразвитой  внутривидовой  агрессией,  причем эти  узы  тем
прочнее, чем агрессивнее соответствующий вид. Едва ли есть  рыбы агрессивнее
цихлид   и  птицы  агрессивнее  гусей.  Общеизвестно,  что  волк  --   самое
агрессивное животное из всех млекопитающих ("bestia senza pace" у Данте); он
же --  самый верный из всех друзей. Если  животное в  зависимости от времени
года   попеременно   становится  то   территориальным   и   агрессивным,  то
неагрессивным и общительным, -- любая возможная для него  персональная связь
ограничена периодом агрессивности.
     Персональные  узы возникли  в  ходе  великого  становления,  вне всяких
сомнений, в тот момент, когда у агрессивных животных появилась необходимость
в  совместной  деятельности  двух  или  более особей  ради  какой-то  задачи
сохранения  вида;  вероятно,  главным   образом  ради  заботы  о  потомстве.
Несомненно,  что  личные  узы   и  любовь  во  многих  случаях  возникли  из
внутривидовой   агрессии,   в  известных  случаях  это   происходило   путем
ритуализации переориентированного нападения или  угрозы. Поскольку возникшие
таким образом ритуалы связаны лично с партнером,  и поскольку в  дальнейшем,
превратившись  в  самостоятельные  инстинктивные  действия,  они  становятся
потребностью,  --   они  превращают  в  насущную  потребность  и  постоянное
присутствие партнера, а его самого -- в "животное, эквивалентное дому".
     Внутривидовая агрессия на миллионы лет старше личной дружбы и любви. За
время   долгих   эпох  в  истории   Земли  наверняка  появлялись   животные,
исключительно  свирепые и  агрессивные. Почти все рептилии,  каких мы  знаем
сегодня, именно таковы, и  трудно  предположить, что в  древности  это  было
иначе.  Однако личные узы  мы  знаем  только у костистых  рыб, у  птиц  и  у
млекопитающих, т.е. у групп,  ни  одна их  которых не  известна  до позднего
мезозоя. Так что внутривидовой агрессии  без ее  контр-партнера,  без любви,
бывает сколько угодно; но любви без агрессии не бывает.
     Ненависть, уродливую младшую сестру любви, необходимо четко отделять от
внутривидовой агрессии. В отличие  от обычной агрессии она бывает направлена
на  индивида,  в  точности  как и  любовь,  и  по-видимому  любовь  является
предпосылкой ее появления: по-настоящему ненавидеть можно, наверно, лишь то,
что когда-то любил, и все еще любишь, хоть и отрицаешь это.
     Пожалуй, излишне указывать на аналогии между описанным  выше социальным
поведением некоторых животных -- прежде всего диких гусей -- и человека. Все
прописные истины наших пословиц кажутся в той же мере подходящими и для этих
птиц.  Будучи эволюционистами  и дарвинистами  с колыбели, мы можем и должны
извлечь из этого важные выводы. Прежде всего мы знаем, что самыми последними
общими предками птиц и  млекопитающих  были  примитивные  рептилии  позднего
девона  и  начала  каменноугольного  периода,  которые наверняка не обладали
высокоразвитой  общественной  жизнью и  вряд  ли были умнее  лягушек. Отсюда
следует, что подобия  социального поведения у серых гусей и  у  человека  не
могут быть унаследованы об общих  предков; они не  "гомологичны", а возникли
-- это  не  подлежит  сомнению  --  за счет  так  называемого конвергентного
приспособления.  И  так  же несомненно,  что  их существование не  случайно;
вероятность --  точнее, невероятность  -- такого совпадения можно вычислить,
но она выразилась бы астрономическим числом нулей.
     Если  в высшей  степени  сложные  нормы  поведения  --  как,  например,
влюбленность, дружба, иерархические устремления, ревность, скорбь  и  т.д. и
т.д.  --  у  серых  гусей и у  человека не  только похожи,  но и просто-таки
совершенно одинаковы до забавных мелочей --  это говорит нам наверняка,  что
каждый такой  инстинкт  выполняет  какую-то  совершенно определенную  роль в
сохранении вида, и притом  такую,  которая  у  гусей  и у  людей  почти  или
совершенно одинакова. Поведенческие совпадения могут возникнуть только так.
     Как подлинные естествоиспытатели, не верящие в "безошибочные инстинкты"
и прочие чудеса, мы считаем  самоочевидным, что каждый  такой  поведенческий
акт  является  функцией  соответствующей   специальной  телесной  структуры,
состоящей  из  нервной системы,  органов  чувств и  т.д.;  иными  словами --
функцией структуры, возникшей в организме под давлением отбора. Если мы -- с
помощью какой-нибудь электронной или просто  мысленной модели --  попытаемся
представить  себе,  какую  сложность  должен иметь  физиологический  аппарат
такого  рода,  чтобы произвести  хотя бы, к  примеру,  социальное  поведение
триумфального  крика,  то  с  изумлением  обнаружим,  что такие изумительные
органы, как  глаз или ухо,  кажутся чем-то совсем простеньким в  сравнении с
этим аппаратом.
     Чем  сложнее  и специализированное два органа,  аналогично устроенных и
выполняющих одну и  ту же функцию, тем больше у нас оснований  объединить их
общим,  функционально определенным  понятием -- и обозначить одним и тем  же
названием, хотя  их  эволюционное  происхождение совершенно  различно. Если,
скажем,  каракатицы  или головоногие,  с  одной  стороны,  и  позвоночные, с
другой, независимо друг от друга изобрели глаза, которые построены по одному
и тому принципу линзовой камеры и в обоих случаях состоят из одних и тех  же
конструктивных элементов -- линза,  диафрагма, стекловидное тело и сетчатка,
--  то  нет  никаких разумных  доводов  против  того, чтобы оба  органа -- у
каракатиц и у позвоночных -- называть глазами, безо всяких  кавычек. С таким
же  правом мы можем это себе позволить и в отношении  элементов  социального
поведения  высших   животных,  которое  как  минимум  по   многим  признакам
аналогично поведению человека.
     Высокомерным умникам  сказанное в этой главе должно послужить серьезным
предупреждением.  У животного, даже не принадлежащего  к  привилегированному
классу млекопитающих, исследование обнаруживает механизм  поведения, который
соединяет определенных  индивидов на всю  жизнь и  превращается в сильнейший
мотив,  определяющий  все  поступки,  который  пересиливает  все  "животные"
инстинкты  --  голод,  сексуальность,   агрессию  и  страх   --  и   создает
общественные отношения в формах, характерных для данного вида. Такой союз по
всем  пунктам аналогичен тем отношениям, какие у нас, у людей,  складываются
на основе любви и дружбы в их самом чистом и благородном проявлении.

Записан
Вика
Опытный
*
Offline Offline

Пол: Женский
Откуда: Санкт-Петербург - Воронеж
Сообщений: 7886


Просмотр профиля
« Ответ #29 : 21:56:12 05.04.2011 »

      12. ПРОПОВЕДЬ СМИРЕНИЯ



     Рубанок не проходит здесь --
     В доске сучки торчат везде --
     Твоя то спесь.
     И ты всегда -- всегда
     Гарцуешь у нее в узде.

     Христиан Моргенштерн

     Все, что  содержится  в предыдущих  одиннадцати главах,  -- это научное
естествознание. Приведенные факты достаточно проверены, насколько это вообще
можно  утверждать   в  отношении   результатов  такой  молодой   науки,  как
сравнительная  этология.  Однако  теперь  мы  оставим  изложение  того,  что
выявилось в наблюдениях и в экспериментах с агрессивным поведением животных,
и обратимся к вопросу: можно ли из всего этого извлечь что-нибудь применимое
к человеку, полезное для предотвращения тех опасностей, которые вырастают из
его собственного агрессивного инстинкта.
     Есть  люди, которые уже  в самом этом  вопросе усматривают  оскорбление
рода  людского. Человеку  слишком хочется  видеть  себя  центром мироздания;
чем-то таким, что по самой своей сути  не  принадлежит остальной  природе, а
противостоит ей  как нечто иное и высшее. Упорствовать в этом заблуждении --
для многих людей потребность.  Они остаются глухи к мудрейшему  из  наказов,
какие  когда-либо давал  им мудрец,  --  к призыву "познай себя";  это слова
Хилона, хотя обычно их приписывают Сократу. Что же мешает людям прислушаться
к ним?
     Есть три препятствия тому, усиленные могучими эмоциями.  Первое  из них
легко  устранимо  у  каждого  разумного  человека;  второе,  при  всей   его
пагубности,  все  же заслуживает уважения; третье понятно в  свете  духовной
эволюции -- и потому  его  можно простить,  но с  ним  управиться,  пожалуй,
труднее всего на свете.  И  все  они неразрывно  связаны и переплетены с тем
человеческим  пороком,  о котором древняя  мудрость  гласит,  что он  шагает
впереди  падения,   --  с  гордыней.   Я  хочу  прежде  всего  показать  эти
препятствия,  одно  за  другим; показать, каким  образом они вредят. А затем
постараюсь по мере сил способствовать их устранению.
     Первое  препятствие  --  самое  примитивное.  Оно  мешает  самопознанию
человека тем, что запрещает ему увидеть  историю собственного возникновения.
Эмоциональная окраска  и упрямая сила такого запрета  парадоксальным образом
возникают из-за того, что мы очень похожи на наших ближайших  родственников.
Людей было бы легче убедить в их  происхождении, если бы они не были знакомы
с шимпанзе. Неумолимые законы образного восприятия не позволяют нам видеть в
обезьяне  -- особенно  в шимпанзе  -- просто  животное,  как  все другие,  а
заставляют  разглядеть в ее  физиономии человеческое лицо.  В таком  аспекте
шимпанзе,   измеренный   человеческой   меркой,   кажется  чем-то   ужасным,
дьявольской карикатурой на  нас. Уже с гориллой, отстоящей от нас  несколько
дальше  в смысле  родства,  и уж  тем  более  с  орангутангом, мы испытываем
меньшие  трудности.  Лица  стариков -- причудливые дьявольские  маски  -- мы
воспринимаем вполне серьезно и иногда даже находим в них какую-то красоту. С
шимпанзе  это  совершенно невозможно. Он выглядит неотразимо  смешно, но при
этом настолько вульгарно, настолько отталкивающе, --  таким  может быть лишь
совершенно опустившийся  человек.  Это  субъективное впечатление  не  так уж
ошибочно: есть основания предполагать, что  общие предки человека и шимпанзе
по уровню развития были гораздо выше нынешних шимпанзе. Как  ни смешна  сама
по  себе эта  оборонительная реакция  человека  по  отношению к шимпанзе, ее
тяжелая  эмоциональная нагрузка  склонила очень многих ученых  к  построению
совершенно   безосновательных   теорий   о   возникновении   человека.  Хотя
происхождение от животных не отрицается, но близкое родство с шимпанзе  либо
перепрыгивается  серией  логических  кульбитов,  либо обходится  изощренными
окольными путями.
     Второе препятствие к  самопознанию  --  это  эмоциональная антипатия  к
признанию  того,   что  наше  поведение   подчиняется  законам  естественной
причинности.  Бернгард  Хассенштайн  дал  этому определение  "антикаузальная
оценка".  Смутное,  похожее  на  клаустрофобию  чувство  несвободы,  которое
наполняет   многих   людей   при    размышлении    о   всеобщей    причинной
предопределенности природных явлений, конечно же,  связано с  их оправданной
потребностью в  свободе воли и  со столь  же оправданным желанием, чтобы  их
действия определялись не случайными причинами, а высокими целями.
     Третье великое  препятствие человеческого  самопознания  -- по  крайней
мере в  нашей западной культуре --  это наследие  идеалистической философии.
Она  делит  мир  на две части: мир вещей, который  идеалистическое  мышление
считает в принципе индифферентным в отношении ценностей, и мир человеческого
внутреннего закона, который один  лишь заслуживает признания ценности. Такое
деление замечательно  оправдывает эгоцентризм  человека,  оно идет навстречу
его антипатии к  собственной  зависимости от законов природы -- и потому нет
ничего  удивительного  в том,  что  оно  так  глубоко вросло  в общественное
сознание. Насколько глубоко -- об  этом можно судить по тому, как изменилось
в   нашем   немецком   языке  значение  слов   "идеалист"  и  "материалист";
первоначально  они означали лишь философскую установку, а сегодня содержат и
моральную оценку. Необходимо уяснить себе, насколько привычно стало, в нашем
западном мышлении, уравнивать понятия "доступное научному исследованию" и "в
принципе оценочно-индифферентное". Меня  легко  обвинить,  будто я  выступаю
против этих трех препятствий человеческого самопознания лишь потому, что они
противоречат моим собственным научным и философским воззрениям,  -- я должен
здесь  предостеречь  от подобных  обвинений. Я  выступаю не как  закоренелый
дарвинист  против неприятия эволюционного учения, и не как  профессиональный
исследователь причин --  против  беспричинного  чувства  ценности, и не  как
убежденный  материалист -- против  идеализма.  У меня есть другие основания.
Сейчас естествоиспытателей  часто  упрекают  в  том, будто  они накликают на
человечество ужасные напасти и приписывают  ему слишком  большую  власть над
природой. Этот упрек был бы оправдан, если бы ученым можно было  поставить в
вину, что они не сделали предметом своего изучения и самого человека. Потому
что опасность для современного  человечества  происходит  не  столько из его
способности   властвовать  над   физическими  процессами,  сколько   из  его
неспособности разумно направлять процессы социальные. Однако  в основе  этой
неспособности лежит  именно непонимание причин,  которое  является -- как  я
хотел  бы  показать  --  непосредственным   следствием  тех  самых  помех  к
самопознанию.
     Они  препятствуют  исследованию   именно  тех  и   только  тех  явлений
человеческой  жизни, которые кажутся людям имеющими высокую  ценность; иными
словами,  тех,  которыми  мы  гордимся.  Не  может  быть  излишней  резкость
следующего  утверждения:  если нам  сегодня  основательно  известны  функции
нашего пищеварительного тракта -- и на  основании  этого медицина,  особенно
кишечная хирургия, ежегодно спасает жизнь тысячам людей, -- мы здесь обязаны
исключительно тому счастливому  обстоятельству, что работа этих органов ни в
ком  не  вызывает  особого  почтения и благоговения. Если, с другой стороны,
человечество в  бессилии  останавливается  перед  патологическим разложением
своих  социальных структур, если  оно --  с  атомным  оружием в руках  --  в
социальном плане не  умеет себя вести более  разумно,  нежели любой животный
вид,  -- это  в  значительной степени  обусловлено тем обстоятельством,  что
собственное   поведение   высокомерно   переоценивается  и,  как  следствие,
исключается из числа природных явлений, которые можно изучать.
     Исследователи -- воистину --  совершенно не виноваты  в том,  что  люди
отказываются от самопознания. Когда Джордано Бруно сказал им, что они вместе
с их планетой -- это всего лишь пылинка среди бесчисленного множества других
пылевых  облаков,  -- они  сожгли  его. Когда  Чарлз Дарвин открыл, что  они
одного корня с животными, они бы  с удовольствием  прикончили и его; попыток
заткнуть   ему  рот  было  предостаточно.  Когда  Зигмунд   Фрейд  попытался
проанализировать  мотивы  социального  поведения человека  и  объяснить  его
причинность, --  хотя  и с  субъективной психологической  точки  зрения,  но
вполне  научно  в смысле  методики  постановки проблем,  --  его обвинили  в
нигилизме,  в  слепом  материализме и  даже в порнографических наклонностях.
Человечество  препятствует  самооценке  всеми средствами; и поистине уместно
призвать его к смирению -- и всерьез попытаться взорвать эти завалы чванства
на пути самопознания.
     Сегодня  мне  уже  не  приходится  сталкиваться  с  тем сопротивлением,
которое противостояло открытиям  Джордано Бруно, --  это ободряющий  признак
распространения естественно-научных знаний, -- так  что  я начну с того, что
противостоит открытиям Чарлза Дарвина. Мне  кажется, есть  простое  средство
примирить людей с тем фактом, что они  сами возникли  как часть природы, без
нарушения ее законов: нужно лишь показать им,  насколько Вселенная  велика и
прекрасна, насколько достойны величайшего благоговения царящие в ней законы.
Прежде  всего,  я  более  чем  уверен,  что  человек, достаточно знающий  об
эволюционном   становлении    органического   мира,   не   может   внутренне
сопротивляться  осознанию того,  что и сам  он  обязан  своим существованием
этому  прекраснейшему  из всех  естественных  процессов. Я не хочу обсуждать
здесь  вероятность   --  или,  лучше  сказать,  неоспоримость  --  учения  о
происхождении   видов,   многократно  превышающую   вероятность  всех  наших
исторических знаний. Все, что нам сегодня известно,  органически вписывается
в это учение, ничто  ему  не противоречит, и  ему  присущи все  достоинства,
какими  может обладать  учение  о творении:  убедительная  сила, поэтическая
красота и впечатляющее величие.
     Кто усвоил это во всей полноте, тот не может испытывать отвращение ни к
открытию Дарвина, что мы с животными имеем общее происхождение, ни к выводам
Фрейда,  что  и нами руководят  те  же  инстинкты,  какие  управляли  нашими
дочеловеческими предками. Напротив, сведущий человек почувствует лишь  новое
благоговение перед Разумом и Ответственной Моралью, которые впервые пришли в
этот мир лишь с появление человека -- и вполне могли бы дать ему силу, чтобы
подчинить животное наследие в  себе  самом, если  бы он  в своей гордыне  не
отрицал само существование такого наследия.
     Еще одно основание для всеобщего отказа от эволюционного учения состоит
в  глубоком  почтении,  которое мы,  люди, испытываем  по отношению к  своим
предкам.  "Происходить"  по-латыни   звучит  "аехсепоеге",   т.е.  буквально
"нисходить,  опускаться",  и  уже  в  римском  праве  было принято  помещать
прародителей   наверху   родословной   и   рисовать  генеалогическое  древо,
разветвлявшееся  сверху  вниз.  То,  что  человек  имеет   хотя  всего  двух
родителей, но 256 пра-пра-пра-пра-пра-прадедов и бабок, -- это в родословных
не отражалось даже в тех случаях, когда они охватывали соответствующее число
поколений.  Получалось  это потому, что среди всех тех предков набиралось не
так  уж много таких, которыми можно было похвастаться.  По  мнению некоторых
авторов, выражение "нисходить", возможно, связано и с тем, что  в  древности
любили выводить  свое происхождение  от богов.  Что древо  жизни  растет  не
сверху вниз, а снизу вверх -- это, до Дарвина, ускользало от внимания людей.
Так  что слово "нисхождение" означает  нечто, как раз обратное тому, что оно
хотело бы означать: его можно отнести к тому, что наши предки в свое время в
самом буквальном смысле спустились с деревьев.
     Именно это они и сделали, хотя -- как мы теперь знаем -- еще задолго до
того, как стали людьми.
     Немногим  лучше  обстоит дело и  со словами "развитие", "эволюция". Они
тоже вошли в  обиход в то время,  когда мы не имели понятия  о возникновении
видов в ходе  эволюции, а знали  только о возникновении отдельного организма
из яйца или из семени. Цыпленок развивается из яйца или подсолнух из семечка
в самом буквальном смысле, т.е. из  зародыша не возникает ничего такого, что
не было в нем упрятано с самого начала.
Записан
Вика
Опытный
*
Offline Offline

Пол: Женский
Откуда: Санкт-Петербург - Воронеж
Сообщений: 7886


Просмотр профиля
« Ответ #30 : 21:56:45 05.04.2011 »

     Великое  Древо  Жизни  растет  совершенно  иначе.  Хотя  древние  формы
являются  необходимой  предпосылкой  для  возникновения  их  более  развитых
потомков, этих потомков никоим  образом нельзя  вывести  из  исходных  форм,
предсказав их  на  основе  особенностей этих  форм.  То,  что  из динозавров
получились птицы или  из обезьян  люди, -- это в  каждом  случае исторически
единственное   достижение  эволюционного  процесса,  который  хотя  в  общем
направлен ввысь -- согласно законам, управляющим всей  жизнью, -- но во всех
своих  деталях  определяется так  называемой случайностью, т.е. бесчисленным
множеством побочных причин, которые в принципе невозможно  охватить во  всей
полноте. В  этом смысле "случайно",  что в Австралии из  примитивных предков
получились эвкалипт и кенгуру, а в Европе и Азии -- дуб и человек.
     Новое  приобретение -- которое  нельзя  вывести  из предыдущей ступени,
откуда оно берет свое начало, -- в  подавляющем  большинстве случаев  бывает
чем-то  высшим в  сравнении  с тем, что  было. Наивная  оценка, выраженная в
заглавии "Низшие животные" -- оно оттиснено золотыми буквами на  первом томе
доброй, старой  "Жизни  животных" Брэма, --  для  каждого  непредубежденного
человека является неизбежной  закономерностью мысли и чувства. Кто  хочет во
что бы то ни стало остаться "объективным" натуралистом и избежать насилия со
стороны   своего   субъективного   восприятия,  тот  может  попробовать   --
разумеется,  лишь в  воображении  --  уничтожить по  очереди редиску,  муху,
лягушку,  морскую свинку, кошку, собаку и, наконец, шимпанзе. Он поймет, как
поразному  трудно далось бы ему  убийство на разных  уровнях жизни. Запреты,
которые противостояли  бы  каждому  такому убийству, -- хорошее  мерило  той
разной ценности, какую представляют для нас  различные  формы  высшей жизни,
хотим мы этого или нет.
     Лозунг  свободы  от  оценок  в  естествознании  не  должен приводить  к
убеждению, будто происхождение видов --  эта  великолепнейшая из  всех цепей
естественно объяснимых событий -- не в состоянии создавать новые ценности.
     Возникновение  какой-то высшей  формы  жизни из  более простого  предка
означает   для   нас   приращение  ценности  --  это  столь   же   очевидная
действительность, как наше собственное существование.
     Ни в  одном из наших западных языков нет непереходного глагола, который
мог  бы  обозначить  филогенетический  процесс,  сопровождаемый  приращением
ценности.
     Если  нечто новое  и высшее возникает из предыдущей ступени, на которой
нет того,  и из  которой не выводится то,  что  составляет  саму суть  этого
нового и высшего, -- такой процесс нельзя называть развитием. В принципе это
относится к каждому значительному шагу, сделанному  генезисом  органического
мира, в том числе и к первому -- к возникновению жизни, -- и к последнему на
сегодняшний день -- к превращению антропоида в человека.
     Несмотря на  все достижения биохимии и вирусологии, поистине  великие и
глубоко волнующие, возникновение жизни остается -- пока! -- самым загадочным
из всех  событий. Различие  между органическими и неорганическими процессами
удается  изложить лишь  "инъюнктивным"  определением,  т.е.  таким,  которое
заключает в себе  несколько признаков  живого, создающих  жизнь только в  их
общем  сочетании.  Каждый  из них в  отдельности  --  как,  например,  обмен
веществ, рост, ассимиляция и т.д.  --  имеет и неорганические аналоги. Когда
мы утверждаем, что жизненные процессы суть процессы физические и химические,
это безусловно верно. Нет никаких сомнений, что  они в принципе объяснимы  в
качестве таковых вполне естественным образом. Для объяснения их особенностей
не  нужно  обращаться  к  чуду,  так  как сложность  молекулярных  и  прочих
структур, в которых  эти  процессы протекают, вполне  достаточна для  такого
объяснения.
     Зато  не верно часто звучащее утверждение, будто жизненные процессы  --
это  в  сущности  процессы  химические  и  физические.  В  этом  утверждении
незаметно   содержится    неверная   оценка,   вытекающая   из   иллюзорного
представления, о котором уже много говорили. Как  раз "в сущности" -- т.е. с
точки зрения того,  что характерно для  этих процессов и только для них,  --
они  представляют  собой  нечто  совершенно  иное,  нежели  то,  что  обычно
понимается под физико-химическими  процессами. И презрительное высказывание,
что они "всего лишь" таковы, тоже неверно. Это процессы,  которые -- в  силу
особенностей  той  материи, в коей  они происходят, -- выполняют  совершенно
особые  функции самосохранения,  саморегулирования,  сбора информации --  и,
самое главное, функцию воспроизведения необходимых для всего этого структур.
Эти  процессы  могут   иметь   причинное   объяснение;   однако  в  материи,
структурированной иначе или менее сложно, они протекать не могут.
     В принципе так  же,  как  соотносятся  процессы  и структуры  живого  с
процессами и  структурами  неживого, внутри органического мира любая  высшая
форма  жизни  соотносится с низшей, от  которой  произошла.  Орлиное  крыло,
ставшее для нас символом всякого стремления ввысь, -- это  "в сущности всего
лишь"  передняя лапа  рептилии?  Так же и человек -- далеко  не  "в сущности
всего лишь" обезьяна.
     Один сентиментальный мизантроп изрек часто повторяемый афоризм: "Познав
людей,  я полюбил зверей".  Я  утверждаю  обратное:  кто по-настоящему знает
животных, в том числе высших и наиболее родственных нам, и притом имеет хоть
какое-то понятие об  истории  развития животного  мира, только  тот может по
достоинству оценить  уникальность человека. Мы --  самое  высшее  достижение
Великих  Конструкторов эволюции на Земле,  какого им удалось добиться до сих
пор;  мы  их  "последний  крик",  но, разумеется,  не  последнее  слово. Для
естествоиспытателя  запрещены любые  абсолютные определения, даже  в области
теории  познания.  Они  -- грех против Святого  Духа  "pagta pei",  великого
учения  Гераклита,  что  нет  ничего  статичного,  но  все  течет  в  вечном
становлении.
     Возводить в абсолют и  объявлять  венцом творения сегодняшнего человека
на нынешнем этапе его марша сквозь время -- хочется надеяться, что этот этап
будет пройден поскорее -- это для натуралиста самая кичливая и самая опасная
из всех необоснованных догм. Считая  человека окончательным подобием Бога, я
ошибусь в  Боге. Но если я не забываю о том,  что чуть ли  не вчера (с точки
зрения  эволюции) наши предки еще были самыми  обыкновенными  обезьянами  из
ближайших родственников шимпанзе, -- тут я могу разглядеть какой-то проблеск
надежды.
     Не нужно слишком большого  оптимизма,  чтобы предположить,  что из нас,
людей,  может  возникнуть нечто лучшее и высшее. Будучи далек от того, чтобы
видеть  в  человеке подобие  Божие,  лучше которого ничего быть не  может, я
утверждаю более скромно и, как мне кажется, с большим почтением к Творению и
его  неиспользованным   возможностям:  связующее  звено  между  животными  и
подлинно  человечными людьми, которое долго  ищут и никак не могут найти, --
это мы! Первое препятствие к человеческому самопознанию  -- нежелание верить
в наше  происхождение от животных --  основано, как я только что показал, на
незнании или на неверном понимании  сущности органического творения. Поэтому
просвещение может его устранить, по крайней мере в принципе. То же относится
и ко  второму,  на котором  мы сейчас остановимся подробнее, --  к антипатии
против  причинной  обусловленности  мировых  процессов.  Но  в  этом  случае
устранить недоразумение гораздо труднее.
     Его корень  -- принципиальное заблуждение, будто некий процесс, если он
причинно определен, не может быть в то же время направлен к какой-либо цели.
Конечно же, во Вселенной существует бесчисленное множество явлений, вовсе не
целенаправленных, в отношении которых  вопрос  "Зачем?"  должен остаться без
ответа,  если  только нам не захочется найти  его любой  ценой; и тогда мы в
неумеренной переоценке собственной значимости, например, воспринимаем восход
Луны как ночное  освещение в  нашу честь. Но нет такого  явления, к которому
был бы неприложим вопрос о его причине.
     Как уже говорилось в 3-й главе, вопрос "Зачем?" имеет смысл только там,
где   работали  Великие   Конструкторы  или   сконструированный  ими   живой
конструктор. Лишь там,  где отдельные части общей системы специализировались
при  "разделении  труда"  для выполнения  различных, дополняющих  друг друга
функций,  там  разумен  вопрос  "Зачем?  ".  Это  относится  и  к  жизненным
процессам, и к тем неживым структурам и функциям, которые жизнь поставила на
службу своим целям: например, к машинам,  созданным людьми.  В этих  случаях
вопрос "Для чего?" не только разумен, но и необходим.  Нельзя догадаться, по
какой  причине у кошки  острые когти, если  не знать, что ловля мышей -- это
специальная функция, для которой они созданы.
     Но  ответ  на  вопрос  "Для  чего?" отнюдь  не  делает  излишним вопрос
"Почему? "  ;  это обсуждалось  в  начале  6-й  главы о  Великом  Парламенте
Инстинктов. Я  покажу на примитивном  сравнении, что  эти вопросы  вовсе  не
исключают  друг  друга. Я еду на  своей  старой  машине  через страну, чтобы
сделать доклад в дальнем городе, что является  целью  моего  путешествия. По
дороге  размышляю  о  целесообразности,  о  "финалистичности"  машины  и  ее
конструкции -- и радуюсь, как хорошо она служит  цели моей  поездки.  Но тут
мотор пару  раз чихает и глохнет. В этот  момент я с огорчением понимаю, что
мою  машину  движет не  цель.  На ее  несомненной финалистичности далеко  нс
уедешь;  и  лучшее,  что  я  смогу  сделать,  --  это  сконцентрироваться на
естественных причинах ее движения и разобраться, в каком месте нарушилось их
взаимодействие.
     Насколько  ошибочно  мнение,  будто  причинные  и  целевые  взаимосвязи
исключают друг друга, можно еще нагляднее показать  на примере "царицы  всех
прикладных наук" --  медицины.  Никакой "Смысл Жизни", никакой "Всесоздающий
Фактор",  ни одна  самая важная  неисполненная "Жизненная Задача" не помогут
несчастному,  у которого возникло  воспаление в аппендиксе; ему может помочь
молоденький   ординатор  хирургической  клиники,   если   только   правильно
продиагностирует  причину  расстройства.  Так   что  целевое   и   причинное
рассмотрение  жизненных  процессов  не только  не исключают  друг  друга, но
вообще  имеют  смысл  лишь в совокупности.  Если бы  человек не стремился  к
целям, то не имел бы смысла его вопрос о причинах; если он  не имеет понятия
о причинных взаимосвязях, он бессилен направить события к  нужной цели,  как
бы хорошо он ее ни представлял.
     Такая связь  между  целевым  и причинным  рассмотрением  явления  жизни
кажется  мне   совершенно  очевидной,  однако   иллюзия  их  несовместимости
оказывается  для многих совершенно непреодолимой. Классический  пример тому,
насколько  подвержены этому  заблуждению  даже  великие  умы,  содержится  в
статьях  У. Мак-Дугалла, основателя "психологии цели". В своей книге "Очерки
психологии" он отвергает  все причинно-психологические объяснения  поведения
животных   с   одним-единственным    исключением:   то   нарушение   функции
ориентирования по световому компасу,  которое заставляет насекомых в темноте
лететь на пламя,  он  объясняет с помощью  так называемых тропизмов, т.е. на
основе причинного анализа механизмов ориентирования.
     Вероятно, люди так сильно боятся причинного исследования потому, что их
мучает  безрассудный  страх,  будто полное  проникновение  в причины явлений
может обратить в иллюзию свободу человеческой воли, свободу хотеть. Конечно,
тот факт,  что человек  может  сам  чего-то хотеть,  так  же  мало  подлежит
сомнению, как и  само  его  существование.  Более  глубокое проникновение  в
физиологические причинные взаимосвязи собственного поведения ничего не может
изменить в том, что человек хочет; но может внести  изменения в  то, чего он
хочет.
     Только  при  очень  поверхностном  рассмотрении  свобода  воли  кажется
состоящей в том, что человек -- совершенно не связанный никакими законами --
"может хотеть, чего хочет". Такое может померещиться  только тому, кто из-за
клаустрофобии  бежит от  причинности. Вспоминается, как алчно  был подхвачен
принцип неопределенности  из ядерной  физики, "беспричинный" выброс квантов;
как на этой почве строились теории, которые  должны были посредничать  между
физическим детерминизмом  и верой в свободу воли, хотя и оставляли ей жалкую
свободу  игральной кости,  выпадающей чисто случайно. Однако  нельзя всерьез
говорить   о   свободной  воле,  представляя   ее   как   произвол   некоего
безответственного тирана, которому предоставлена  возможность определять все
наше поведение. Сама свободная воля наша подчинена строгим законам морали, и
наше  стремление  к свободе существует,  между  прочим, и  для  того,  чтобы
препятствовать  нам  подчиняться   другим  законам,   кроме   именно   этих.
Примечательно,  что  боязливое  чувство  несвободы  никогда  не   вызывается
сознанием,  что наши  поступки  так  же  жестко связаны законами морали, как
физиологические процессы законами  физики.  Мы  все  единодушны  в  том, что
наивысшая  и  прекраснейшая  свобода человека идентична  моральному закону в
нем. Большее  знание естественных причин собственного поведения может только
приумножить возможности человека и дать  ему силу  претворить  его свободную
волю в поступки; однако это знание никак не может ослабить его стремления. И
если --  в  утопическом случае  окончательного  успеха  причинного  анализа,
который  в принципе невозможен, --  человеку  удалось бы полностью  раскрыть
причинные связи всех явлений, в  том числе и происходящих в  его собственном
организме, --  он не перестал бы  хотеть, но хотел бы  того же  самого, чего
"хотят" свободные от противоречий  Вселенский закон, Всемирный разум, Логос.
Эта  идея   чужда  лишь  современному  западному  мышлению;  древнеиндийским
философам и средневековым мистикам она была очень знакома.
     Я   подошел  к  третьему  великому  препятствию  на  пути  самопознания
человека: к вере,  глубоко укоренившейся  в нашей  западной  культуре, будто
естественно объяснимое ценности не имеет. Эта вера происходит из утрирования
кантианской философии ценностей,  которая в свою очередь является следствием
идеалистического  разделения мира на  две  части. Как уже указывалось, страх
перед причинностью,  о  котором  мы только что говорили,  является одним  из
эмоционально  мотивированных  оснований  для высокой  оценки непознаваемого;
однако  здесь  замешаны  и   другие  неосознанные   факторы.  Непредсказуемо
поведение Властителя,  Отца, в образе  которых всегда  присутствует какая-то
доля  произвола и несправедливости.  Непостижим  приговор  Божий. Если нечто
можно естественным образом объяснить, им можно и овладеть; и вместе со своей
непредсказуемостью оно часто теряет почти всю свою ужасность.  Из  перуна --
который Зевс метал по своему произволу,  не поддающемуся никакому разумению,
--  Бенждамен  Франклин  сделал  простую электрическую искру,  и  громоотвод
защищает от нее наши дома.
     Необоснованное  опасение,  что  причинное постижение  природы может  ее
развенчать, является вторым  главным мотивом  страха перед причинностью. Так
возникает еще  одна помеха  исследованию,  которая тем  сильнее, чем выше  в
человеке благоговение перед красотой и величием Вселенной,  чем прекраснее и
значительнее кажется ему какое-то явление природы.
     Запрет исследований,  происходящий из  этой  трагической  причины,  тем
опаснее, что он никогда не переступает порог сознания. Спросите -- и  каждый
с чистой совестью отрекомендуется поклонником естественных наук. Более того,
такие   люди  могут   и   сами  быть  крупными  исследователями  в  какой-то
ограниченной области;  но в подсознании они решительно настроены не заходить
в  попытках  научного  исследования  в  границы  того,  к  чему относятся  с
благоговением.  Возникающая  таким  образом  ошибка  состоит  не в том,  что
допускается существование непознаваемого. Никто не знает лучше самих ученых,
что человеческое  познание не безгранично; но оно постоянно  доказывает, что
мы не знаем, где проходит, его граница. "В глубь Природы, --  писал Кант, --
проникают исследование и анализ ее явлений. Неизвестно, как далеко это может
повести в будущем". Возникающее  подобным образом препятствие к исследованию
является  совершенно  произвольной  границей  между  познаваемым  и  уже  не
познаваемым. Многие отличные натуралисты испытывали такое благоговение перед
жизнью  и ее особенностями, что проводили  границу  у ее  возникновения. Они
предполагали особую жизненную силу,  некий направляющий всесоздающий фактор,
который  нельзя   признать  ни  необходимым,  ни  достаточным  для  научного
объяснения.  Другие проводят границу там, где, по их ощущению,  человеческое
достоинство требует прекратить все попытки естественного объяснения.
     Как  относится  или  как должен  относиться  к действительным  границам
человеческого познания  настоящий  ученый,  я понял  в  ранней молодости  из
высказывания одного крупного биолога,  которое  наверняка не  было  обдумано
заранее.  Никогда  не  забуду,  как  Альфред  Кюн  делал  однажды  доклад  в
Австрийской  академии  наук  и закончил  его  словами Гете:  "Высшее счастье
мыслящего человека -- постичь  постижимое и спокойно почитать непостижимое".
Сказав это, он  на миг задумался, потом  протестующе  поднял  руку и звонко,
перекрывая  уже  начавшиеся  аплодисменты,  воскликнул:  "Нет,  господа!  Не
спокойно, а  не  спокойно!" Настоящего  естествоиспытателя можно  определить
именно  по  его  способности уважать  то  постижимое,  которое  ему  удалось
постичь,  не меньше  чем  прежде.  Ведь именно  из этого  вырастает для него
возможность хотеть,  чтобы было  постигнуто то, что кажется непостижимым; он
совершенно не боится развенчать природу проникновением в причины ее явлений.
Впрочем, природа -- после научного объяснения какого-либо из ее процессов --
никогда  не  оставалась  в  положении  ярмарочного   шарлатана,  потерявшего
репутацию  волшебника. Естественно-причинные  взаимосвязи всегда оказывались
еще прекраснее и значительнее, чем самые красивые мифические толкования.
     Знаток  природы  не  может  испытывать  благоговения к  непознаваемому,
сверхъестественному; для него  существует  лишь  одно чудо, и состоит  оно в
том, что решительно все в  мире, включая и наивысший расцвет жизни, возникло
без чудес в обычном  смысле этого слова. Вселенная утратила бы для него свое
величие,  если  бы ему  пришлось  узнать, что какое-то  явление  --  скажем,
поведение благородного  человека, направляемое разумом и  моралью, --  может
происходить  лишь  при  нарушении вездесущих  и  всемогущих законов  единого
Всего.
     Чувство, которое испытывает натуралист по отношению к великому единству
законов  природы, нельзя  выразить лучше, чем словами:  "Две вещи  наполняют
душу все новым  и  растущим изумлением: звездное небо надо  мною и моральный
закон во мне". Изумление  и  благоговение  не помешали Иммануилу Канту найти
естественное  объяснение  закономерностям  звездного  неба, и  притом именно
такое,   которое  исходит   из  его  происхождения.  Мы  и  моральный  закон
рассматриваем  не  как  нечто  данное  a  priori,  но  как  нечто  возникшее
естественным  путем, -- точно так же,  как  он рассматривал законы  неба. Он
ничего  не  знал  о великом становлении органического  мира. Быть  может, он
согласился бы с нами?

Записан
Страниц: 1 [2] 3  Все   Вверх
  Печать  
 
Перейти в:  

Яндекс цитирования Powered by SMF 1.1.21 | SMF © 2006, Simple Machines
Simple Audio Video Embedder

Администрация сайта "Белые азиаты Прибайкалья" оставляет за собой право
использовать сообщения в форуме для публикации на страницах сайта.

Надёжный хостинг beget.com
Страница сгенерирована за 0.901 секунд. Запросов: 23.